Было бы неверно предполагать, что Пуанкаре, Фреге и другие ведущие представители структурной объективности особенно интересовались физиологией восприятия цвета, – вовсе нет. Однако в науке о цвете конца XIX века – мощной комбинации физики, физиологии и психологии – в острейшей форме поднималась занимавшая их проблема: возможна ли объективность разума, и если да, то как она соотносится, с одной стороны, с объективностью внешнего мира, а с другой – с субъективностью ментальных процессов? Точнее, каково ее отношение к самым перспективным кандидатам на статус объективной науки о разуме – новым наукам, по-разному известным как физиология восприятия, психофизиология и физиологическая психология? Совместима ли объективность эмпирических наук о разуме с объективностью разума? Именно в этом контексте в качестве реакции на механическую объективность возникла структурная объективность.
В середине XIX века эти вопросы были новы и обусловлены последними научными разработками. Когда в 1780‐х годах Кант обсуждал вещи слишком субъективные, чтобы быть сообщаемыми другим рациональным существам, в качестве примеров он приводил мнения и верования о существовании Бога и загробной жизни[552]. Начиная с конца XVII века среди эмпириков от философии и науки отчеты о чувственном опыте, включая научные наблюдения, считались наиболее надежно сообщаемым материалом, о чем свидетельствуют тысячи страниц научных журналов и трактатов. Связь между опытом и несообщаемостью была учреждена развивавшимися экспериментальными науками в первой половине XIX века.
Физиология восприятия и философия были тесно переплетены, особенно в Германии. Такие физиологи, как Мюллер и Гельмгольц, старались превратить философские утверждения о спонтанности сознания или о существовании синтетических априори в эмпирические исследовательские программы. Философы же отвечали на открытия физиологов собственными проблемами[553]. Именно наука о цвете впервые использовала новомодную кантовскую терминологию «объективного» и «субъективного» для описания и метода, и предмета. Уже в 1810 году, когда эти слова едва вошли в немецкие словари с новым, кантовским смыслом, Иоганн Вольфганг фон Гёте использовал их при организации серии оптических экспериментов для трактата «К учению о цвете» (
Ил. 5.3. «Гальванические световые фигуры». Johann Purkinje, Beobachtungen und Versuche zur Physiologie der Sinne (Berlin: Reimer, 1823–1825), vol. 2, table 1, figs. 6–9. Посвященный Гёте отчет Пуркине об экспериментировании над собой исходя из «субъективной перспективы» сделал различие между субъективными и объективными явлениями фундаментальным для физиологии восприятия. Эти рисунки представляют, что видел Пуркине, подвергая электрической стимуляции свое глазное яблоко (fig. 6), свой лоб (fig. 7), середину (fig. 8) и верх (fig. 9) брови. Подобные сенсорные образы были результатом дисциплины и практики: «Это превосходит любое воображение – постепенно в субъективных экспериментах со зрением внимание становится все более пристальным и воспринимает явления, к которым взгляд, обычно затерянный во внешнем мире, может навсегда остаться невосприимчивым» (Ibid., p. 74).
Вскоре физиологи восприятия закрепили новую терминологию «объективных» и «субъективных» явлений в исследовательских практиках, разработанных для изучения этого различия. Один из самых значительных учеников Гёте, чешский физиолог Ян Пуркине, усовершенствовал самонаблюдение и экспериментирование с тем, что он вслед за Гёте называл субъективными зрительными явлениями, настолько, что мог наблюдать за собственной сетчаткой, а также кровеносными сосудами в глазе и контролировать движения глазного яблока (
