Требование Пуанкаре обращать внимание на устойчивые отношения, а не на эфемерные теории не было просто историческим уроком или философской присказкой; оно формировало каждый аспект его преподавания и его работ. Например, в своих лекциях по электричеству и оптике, прочитанных в Сорбонне в 1888–1899 годах, он систематически рассматривал электродинамические теории Андре-Мари Ампера, Вильгельма Эдуарда Вебера, Гельмгольца и Хендрика Антона Лоренца. Для каждой теории он выделил ее принципы и предполагаемые сущности; разработал математическую теорию, а затем, самое главное, выделил общие черты этих теорий, которые согласовывались с экспериментами. Некоторые теории делали выбор в пользу двух электрических жидкостей, другие – только одной. По мнению Пуанкаре, ключевой факт состоял в том, что обе эти группы теорий можно было сделать совместимыми с наблюдаемыми законами электростатики. С точки зрения механической модели такие детали не имели значения, поскольку ни одно механическое объяснение, сформулированное в терминах дифференциальных уравнений, не могло быть уникальным. Обсуждая разногласия в оптике между Огюстеном Жаном Френелем, который заявлял, что световые вибрации перпендикулярны плоскости поляризации, и Францем Нейманом, утверждавшим, что они параллельны, Пуанкаре заключал: «Если явление допускает одно полное механическое объяснение, то оно допускает и бесконечное множество других, которые одинаково хорошо согласуются со всеми частными обстоятельствами, обнаруживаемыми в эксперименте»[581].
В своем отношении к реалистским претензиям научной теории на то, чтобы быть чем-то вроде онтологического рококо, Пуанкаре был ведом вовсе не позитивистским недоверием к метафизике. Исследования быстро менявшегося ландшафта электромагнитной теории поразили его тем, насколько недолговечными зачастую были даже самые перспективные теории. Тщательно изучив тезисы теорий незамкнутого и замкнутого тока в электродинамике в свете последних экспериментальных данных, он был почти готов отправить в архив теории тока для участка цепи Ампера и Гельмгольца, оставив замкнутые токи Максвелла, однако последний эксперимент французского физика Виктора Кремье снова спутал все карты. «Я не рискну делать прогнозы, которые опровергаются за то время, пока текст дойдет от типографии до прилавков книжных магазинов»[582]. Кроме того, это был урок, преподанный историей науки: Декарт смеялся над досократическими натурфилософами, а последователи Ньютона издевались над Декартом; ни одна теория не вечна[583]. В первый день теории рождаются, во второй день эти прекрасные образы мира на гребне популярности, в третий – это классические, солидные теории мира, в четвертый они устаревают, а на пятый они почти забыты. Сохраняются только отношения. «Если одна из них [теорий] открыла нам истинное отношение, то это отношение является окончательным приобретением; мы найдем его под новым одеянием в других теориях, которые будут последовательно водворяться на ее месте»[584]. Для Пуанкаре научная объективность не сводилась к преодолению частного характера субъективного ощущения; помимо этого она была непрерывной нитью, соединявшей ученых разных поколений.
Ил. 5.6. Реляционные образы Пуанкаре. Упрощенная схема из: Henri Poincaré, «Mémoire sur les courbes définies par une équation différentielle»,
