В конце жизни Пуанкаре задумался о моральном значении науки. Отвергая любые попытки укоренить мораль в науке, он допускал возможность того, что занятия наукой могут питать определенные чувства, которые могут послужить моральным целям. К ним относилось погружение самости в превышающее ее целое: «Наука сослужит нам и другую службу; это коллективная работа, и она не может быть иной; наука как монумент, на строительство которого требуются столетия, и каждый принесет свой кирпич; иногда этот кирпич будет стоить жизни. Таким образом, наука дает нам чувство необходимого сотрудничества, солидарности наших усилий, усилий наших современников и даже наших предшественников и преемников»[585]. Кирпичи этого величественного здания не факты и не теории, не образы и не истины; это отношения, конституирующие, по мнению Пуанкаре, объективность. Отношения, понятные всем мыслящим существам – где бы и когда бы они ни жили, – создавали сообщество, которое, как в мечте Планка о межпланетной физике, не имело границ. Объективное преодолевало конкретное или локальное, в конечном счете пределы человеческого и охватывало «всех мыслящих существ». Рассел вторил этим широким чувствам в эссе 1913 года: наука сделала из одинокого человека «гражданина вселенной, включив в круг его интересов далекие страны, удаленные участки пространства и огромные периоды прошлого и будущего»[586]. Объективное мышление может быть недостаточно всеохватным, но оно было основой науки, содружества и хоть какой-то надежды на бессмертие, на которую могло рассчитывать что-то, хоть сколько-нибудь человеческое: как писал Пуанкаре, «мысль – только вспышка света посреди долгой ночи. Но эта вспышка – всё»[587].
<p>Мечты о нейтральном языке</p>Вспышка разделяемого мышления захватила воображение Рудольфа Карнапа, когда он был студентом в Университете Йены. На курсах, посвященных фрегевскому Begriffsschrift и философии математики, Карнап был вдохновлен новым взглядом, поддерживаемым не только Фреге, но и Расселом, Уайтхедом и другими математическими логиками начала XX века: понятия можно корректно понять только при помощи символов. Подобно Фреге он усматривал в новой символической логике воплощение лейбницевской идеи characteristica universalis, переинтерпретированной теперь как «теория отношений» [Relationstheorie], которая была бы применима ко всем наукам. В своих исследованиях философии и физики Карнап пришел к выводу, что такая scientia generalis не способна охватить содержание разнообразных наук[588]. В докторской диссертации «Пространство» (Der Raum, 1922) он показал, что физики, философы, математики имеют в виду разные вещи, говоря о пространстве: формальное пространство, наглядное пространство и физическое пространство. Карнап неоднократно сталкивался с этим разнообразием точек зрения: когда переехал из своего религиозного городка в более экуменическую университетскую среду, когда сражался в залитых кровью траншеях Первой мировой войны, боролся за послевоенный социализм и выступал за принятие новых языков, подобных эсперанто. В философии тоже господствовало разнообразие точек зрения: «С одним другом я мог говорить на языке, который можно назвать реалистическим или даже материалистическим, и тогда мы рассматривали мир состоящим из тел, а тела – из атомов… В беседе с еще одним другом мне приходилось приспосабливаться к его идеалистическому языку… С некоторыми я говорил на языке, скажем так, номиналистическом, а с другими – снова на фрегевском языке различных абстрактных сущностей, таких как качества, отношения, пропозиции»[589]. Карнап твердо придерживался «нейтральной позиции», которую он вскоре развил до онтологического (и политического) «принципа толерантности». Целью разрабатываемой в его главном труде «Логическое построение мира» (Der logische Aufbau der Welt, 1928) теории отношений было преодоление «субъективной отправной точки всего познания в содержании опыта» путем построения «интерсубъективного, объективного мира… тождественного для всех субъектов»[590].
