Однако в распространенных на рубеже веков фантазиях о встречах землян с внеземными существами их разумы вступают в контакт, несмотря на отсутствие аналогий в анатомии, ощущениях и эмоциях. В романе Уэллса «Первые люди на Луне» (The First Men in the Moon, 1901) ученый Кейвор, оказавшись в руках захватчиков-селенитов, не смог подавить дрожь от ужаса перед их совершенно нечеловеческой внешностью. Однако в разговоре с их лидером – огромным мозгом, присоединенным к сморщенному, насекомоподобному телу, – Кейвор преодолевает отвращение по мере того, как взаимодействуют их разумы: «Я почувствовал себя спокойнее: эти вопросы и ответы были как-то привычны, обычны. Я мог закрыть глаза, обдумать свой ответ и почти забывал, что Великий Лунарий безлик…»[607] Каким бы странным ни был облик инопланетян и какими бы недоброжелательными и непостижимыми ни были их эмоции и намерения, их способность к общению с людьми и друг с другом во многом воспринималась как данность. Светящиеся конусы и цилиндры в произведении «Ксипехузы» (Xipéhuz, 1888) Жозефа-Анри Рони-старшего намереваются уничтожить человеческую расу; их вывернутые наружу формы и органы чувств не похожи ни на одну из форм жизни, известных осторожно наблюдающему за ними кочевнику Бакуну. Тем не менее он вскоре обнаруживает, что они общаются посредством символов и способны «мыслить отвлеченно, как и люди»[608]. В произведении Камиля Фламмариона «Конец мира» (Fin du monde, 1894), когда марсиане посылают землянам телефотограмму с предупреждением о надвигающемся столкновении Земли с кометой, которая упадет где-то в Италии (сообщение завершается советом «Выбирайтесь из Италии»), существование марсиан или их способность сообщать идеи, понятные людям, не вызывают особого скепсиса. Споры разгораются вокруг того, действительно ли марсиане знают референт имени «Италия» – это одно из субъективных частных обстоятельств, отсутствующих в структурной схеме путей Карнапа (ил. 5.9)[609]. В космическом сообществе, придуманном этими писателями, совершенно иные чувства, эмоции и даже тела не препятствуют общению существ, обладающих интеллектом. Нужно лишь закрыть глаза, остановив поток отвлекающих, искажающих, тревожащих образов, и подумать об объективности.
Ил. 5.9. Выбирайтесь из Италии. «Марсианское сообщение проецируется на экран», Camille Flammarion, La fin du monde (Paris: Flammarion, 1894), p. 133. На переполненном открытом заседании Парижской академии наук присутствующие изучают фотофоническое сообщение на иероглифообразном коде, посланное марсианскими астрономами в апокалипсическом романе Фламмариона. Хотя до того Марс не выходил на связь с Землей, дешифровка сообщения не вызвала затруднений; по карте опознается Италия (точнее Рим, еще точнее Ватикан) как точка удара кометы. В подобных футуристических фантазиях конца XIX в. общение с инопланетянами редко является проблемой; мыслящие существа, какой бы странной формой они ни обладали, как предполагается, понимают друг друга.
Разумеется, это были экстравагантные сценарии из научной фантастики, а вовсе не повседневный опыт ученых. Однако на более приземленном уровне волна международных сотрудничеств (и международных соперничеств), захлестнувшая науку в конце XIX века, создала практические проблемы сообщаемости, беспокоившие даже ученых-полиглотов. Большие международные конгрессы напоминали собрания дипломатов, спорящих по поводу договоров, а в дополнение к ним – национальные делегации, конфликты интересов, долгая память о былых неудачах и почестях и византийский протокол. К примеру, переписка по поводу масштабного проекта звездной картографии, известного как «Небесная карта» (Carte du ciel), который был инициирован международным конгрессом в Париже в 1887 году, полна интриг и конфликтов, разгоревшихся между национальными делегациями, и попыток найти лингвистически одаренного председателя (был избран Отто Вильгельм Струве, директор Пулковской обсерватории в России). Сохранилась пухлая папка, забитая тщательными приготовлениями к вечерним ужинам конгресса вплоть до скрупулезных схем рассаживания гостей[610]. Даже между учеными, собравшимися ради общей цели (картографирование неба, определение гравитационной постоянной, стандартизация метра), бесконфликтное общение, как показывала практика, не могло считаться чем-то само собой разумеющимся[611].
