Объективность полностью

Концепции объективности определялись любопытной параллелью между самостью и миром. Со стороны мира значение имели только структуры – не явления, не вещи и даже не научные теории о вещах. Наблюдаемые явления и предлагаемые математические модели, первичные и вторичные качества оказывались для структурной объективности лежащими в одной плоскости: не столько нереальной, сколько несущественной. В пределах научной самости учитывался лишь небольшой кусочек мыслящего существа, очищенного от всех воспоминаний, чувственного опыта, превосходств и недостатков, короче, индивидуальности – всего, кроме способности «производить рассуждение, столь же истинное для каждого отдельного разума, как и для него самого»[620]. В структурной объективности не столько устраняли самость ради улучшения познания мира, сколько переделывали самость и мир по образу и подобию друг друга. Они были очищены до скелетообразных отношений, узлов в сети, познающего и познаваемого, превосходно приспособленных друг к другу. Немецкий математик Герман Вейль выразил это с помощью метафоры, оказавшейся исключительно запоминающейся: инварианты при осуществлении преобразования. Пытаясь объяснить понятие «абсолютного эго [das absolute Ich]» Иоганна Готлиба Фихте и Эдмунда Гуссерля, Вейль пришел к аналогии, взятой из проективной геометрии. Точки обозначают объекты в мире; упорядоченные тройки [координат] определяют положение точек в координатной системе для субъектов. Если упорядоченные тройки рассматриваются только как числа, «опыт чистого сознания», то эти численные отношения при изменении координатной системы останутся неизменными (т. е. при любом произвольном линейном преобразовании). При таких преобразованиях все субъективные эго «обладают равными правами» – при условии, что рассматриваются только объективные отношения, понимаемые как противоположные геометрическим точкам, сохраняющим неустранимую индивидуальность[621].

Для Вейля – как для Карнапа и Кассирера – специальная теория относительности Эйнштейна была стимулом для новой научной философии, сердцем которой была структурная объективность. Эйнштейн всю свою карьеру размышлял о значении объективности в физике. Его взгляд мог быть и был принят как форма структурной объективности. Однако тщательное прочтение его размышлений об объективности в связи с относительностью открывает более тонкую позицию.

Эйнштейн настаивал на том, что в ньютоновской теории «настоящее» однозначно идентифицирует точки во времени для всех систем отсчета: «Молчаливо предполагалось, что четырехмерный континуум можно объективно расщепить на время и пространство, т. е., что [момент] „сейчас“ имеет абсолютное значение в мире событий (значение, независимое от наблюдателя)»[622]. Эйнштейн считал, что специальная теория относительности разрушает объективность, которая характеризовала время само по себе. Время могло быть определено объективно только вместе с пространством. Он утверждал, что мы строим идею пространства, используя понятие твердого тела (тела, которое может перемещаться без изменения состояния). В частности, разметить пространственные координаты евклидова пространства можно при помощи твердой линейки. Как можно аналогичным образом определить общедоступную (разделяемую) идею «сейчас»? Придуманное Эйнштейном в мае 1905 года решение этой проблемы – заключительный шаг в построении специальной теории относительности – состояло в установлении процедуры для не-произвольного определения «одновременности» в удаленных точках. Одинаковые часы размещались в точках А и В. Эйнштейн синхронизировал их: посылал световой сигнал от А к В, тот отражался от В и возвращался к А, затем измерялось общее время пути в оба конца. Если этот путь занимал, скажем, две секунды, то разумно предположить, что путь в один конец занимал одну секунду. Так что если часы А посылают световой сигнал в полдень, то часы В надо выставлять на полдень плюс секунда, как только доходит вспышка сигнала. Таким способом Эйнштейн получал критерий «объективного» времени, как он это называл, – два события были одновременны в какой-либо системе отсчета, если происходили в одно и то же время, при условии измерения синхронизированными часами[623].