Во второй половине XIX века, когда усилились перемещения ученых из лаборатории в лабораторию, с конгресса на конгресс, из университета в университет, моменты взаимного непонимания стали рутинной частью научной жизни. Даже таким домоседам, как Чарльз Дарвин, приходилось справляться с публикациями на иностранных языках[612]. Возможно, такие встречи были фоном для сравнения психолога-компаративиста К. Моргана Ллойда, что понимание разума собаки лишь количественно, а не качественно отличается от попытки вникнуть в разум иностранца[613]. Когда Фреге заявлял, что «чем более строгим является изложение в научном отношении, тем менее заметна национальная принадлежность его создателя и тем легче оно поддается переводу», он выражал не только идеал объективной мысли, но и метод ее проверки, слишком хорошо знакомый современным ученым[614].
В свете фантазий о внеземных путешествиях и путешествиях по всему миру постулируемое математиками и логиками сообщество всех мыслящих существ выглядит весьма уютным. Несомненно, некоторые из его потенциальных членов связывали комфорт с товариществом, которое они надеялись обрести в этом сообществе, беседуя о структурах сквозь время и пространство. Истощенный и изолированный от всех своей требовательной работой в математической логике, Рассел писал другу о том, что его утешает: «Воображаемые беседы с Лейбницем, в которых я рассказываю ему, какими плодотворными оказались его идеи и насколько более красивым, чем то, что он предсказывал, оказался результат; а в моменты уверенности в себе я представляю, что в будущем студенты будут так же думать и обо мне. Существует „сообщество философов“, как есть и „сообщество святых“, и во многом именно это помогает мне не чувствовать себя одиноким»[615]. Эйнштейн тоже искал утешения в «рае» за пределами личного, населенном «друзьями, которых невозможно потерять», «людьми моего типа, [которые] во многом оторваны от сиюминутного и просто личного и которые посвящают себя постижению вещей в мышлении»[616]. Практика механической объективности была уединенным и парадоксально эгоцентричным поиском – ограничением самости посредством самости, ограничением воли, утверждаемым самим актом отвержения воли. И наоборот, структурная объективность требовала самоустранения или, по меньшей мере, самоограничения, избавления от всего, кроме мышления, чтобы стать частью сообщества.
Некоторые, например Пуанкаре и Карнап, переживали это стирание индивидуальности как жертвование. Но другие, включая Рассела и Эйнштейна, приветствовали его как освобождение, «побег от частных обстоятельств и даже от повторяющегося человеческого цикла рождения и смерти в целом»[617]. Третьи же, вроде Пирса и британского статистика Карла Пирсона, не могли примириться со своим разумом. Оба считали, что «самоустранение», как назвал это Пирсон, возможно ценой героической борьбы с самовлюбленностью во имя долга. Для Пирса это долг стремиться к логической обоснованности, для Пирсона – долг идеального гражданина (по его мнению, уже воплощенного в человеке науки) «выносить суждения, свободные от личных пристрастий»[618]. Однако оба иногда писали о достижении безличности в науке и с ее помощью как вершине самосовершенствования, побеге от «этого утомительного чертенка, человека, и от самого назойливого и неудовлетворительного в этой расе – от самости»[619].
Но практики структурной объективности –
