Познающий, движущийся вовне через концентрические сферы Нагеля, подвергается очищению, в ходе которого избавляется от «случайных свойств самости» (но не мыслящего ядра). Философ Роберт Нозик адаптировал метафору Вейля о математических преобразованиях, чтобы сформулировать тот же тезис. Он определил объективный факт как «факт, неизменный при (всех) допустимых преобразованиях»; книга, в которой появилось это определение, – «Инварианты: структура объективного мира» (
Однако в случае ученых-эмпириков за эту надежду пришлось заплатить высокую цену. Хотя они и признавали ограничения механической объективности, они не были готовы покинуть мир чувственного опыта или научных образов, предназначенных для его репрезентации. Не были они готовы и отказаться от репрезентаций и интуиций, чтобы добиться такой научной самости, которая могла бы быть введена в космическое сообщество, о котором мечтали математики и логики. Вместо этого ученые погрузились обратно в визуальное, в чувства и образы.
В XX веке ученые, все еще верные зрительному познанию, создавали атласы чего угодно – от звездных спектров до ганглий, – которые с гордостью провозглашали об их субъективности. Открыто бунтуя против канонов механической объективности, они защищали суждение и интуицию. Ни гений, ни труд не открывали правильный образ, необходима была уверенная в себе экспертиза. Это был научный характер, открыто ведомый бессознательной интуицией и привычкой восприятия (исчадие ада для защитников и структурной, и механической объективности). В главе 6 мы проследим эту вторую, альтернативную реакцию на механическую объективность и исследуем порожденную ею эпистемическую добродетель – тренированное суждение.
В 1905 году рентгенолог Рудольф Грасхей, как и многие его современники, больше не мог умещать многое в одном. Одна-единственная репрезентация больше не могла отсылать к многообразию разновидностей, какой бы ни была по своему характеру отсылка – идеальной, типичной или характеристической. Вместо этого наибольшее, на что было способно изображение, – служить указателем того, что та или иная индивидуальная анатомическая конфигурация попадает в область нормального. К 1930‐м годам Грасхей был неумолим в анализе ошибок, возникающих при безыскусном использовании рентгеновских лучей. Но помимо частных проблем искажения или сомнительного сопоставления он приступил к разрешению более фундаментальной трудности, связанной с использованием отдельных фотографий для демаркации нормы и патологии. Трудность заключается в следующем: если, уподобившись Грасхею, сохранять верность механической регистрации изображений индивидов, то как отличить разновидности в пределах «нормального» от разновидностей, выходящих за пределы нормальности и принадлежащих области патологического? Сам Грасхей решал эту проблему тем, что ставил на почетное место (
