Объективность полностью

Великие научные свершения более не являлись исключительно вопросом терпения и трудолюбия; не были они и прометеевым даром или божественной искрой. Выдающимся способностям нельзя было научить, а вот интуитивному мышлению можно, даже если никто в точности не понимал, как оно работает. «Может помочь простое эмпирическое применение результатов наблюдений, касающихся стимулов, которые, как мы установили, развивают или затрудняют творческое мышление, даже если мы не знаем, как эти факторы работают. Даже процесс, который должен протекать в бессознательном без нашего участия, может быть запущен осознанным, рассчитанным усилием»[637]. Однако вмешательство воли тем и заканчивалось: волевые акты сами по себе исключались из бессознательного. Исключалась и воля, требуемая для подчинения тела и разума, поскольку наука перестала быть послушной долгу. Теперь было излишне убеждать потенциальных ученых в необходимости нескончаемой работы (леность и так была редка среди них)[638]. Во всяком случае, как советовал Медавар, новичку не стоит присматриваться к научной карьере, «пока он не выяснит, соизмеримы ли для него награды и компенсации научной жизни с разочарованиями и тяжелым трудом… Как только он ощутит то глубокое и более ценное ощущение, которое Фрейд назвал „океаническим чувством“ – награда за любое настоящее достижение познания, – он пойман на крючок и уже не сможет жить никакой другой жизнью»[639]. В психологии уготованного призвания (или пагубного пристрастия) не было места воле.

На стыке гипотез и данных – перекрестке, на котором ученые XIX века выбирали между добродетелью объективности и пороком субъективности, – их многочисленные наследники в середине XX века рекомендовали тренированное суждение и тренированные инстинкты. Гипотезы, как и наития, были общепризнанными путеводными нитями в исследовании и объяснении. При этом ошибки интерпретации считались неизбежными. Как понять, когда гипотеза вовсе не путеводная звезда, а мираж? Французский физиолог Шарль Рише в 1923 году предположил, что «знать, когда нужно упорствовать, а когда – остановиться, – это дар таланта и даже гениальности»[640]. В некоторых случаях настойчивость могла быть настоящим препятствием, увлекая ученого в бесконечные тупики[641].

Здесь не было правил и было гораздо меньше механических процедур, которые бы направляли ученого, – только компетентные, тренированные интуиции, ставшие новой формой правильного изображения. И хотя интерес к суждению, бессознательному оцениванию и игнорирующей протоколы экспертизе выражался в эксплицитной критике механической объективности, это была не та же самая критика, за которую ратовали Готлоб Фреге и его союзники по логико-философскому лагерю. Структурные объективисты с подозрением относились к объективности, основанной на референции и опыте; они предпочитали отношения, связанные в структуры, между которыми мог бы быть налажен безупречный обмен. Согласно Фреге, понятия чисел не выводятся непосредственно из их референции, а определяются тождеством: «одно и то же число» устанавливает соответствие между двумя множествами объектов, элемент за элементом. Подобным образом, суждение «Я вижу красное» не было прямой отсылкой к внутренней реакции индивида; скорее, оно было связано с цветом, расположенным среди других цветов спектра. Анри Пуанкаре, несомненно, ценил те виды интуиции, которые были в состоянии предоставить геометрия, топология и графические изображения функций, но в конечном счете, в общем и целом, структурные объективисты с сомнением относились к непосредственной ценности изображения, основанного на опыте и референции.

Повествовательная линия этой главы затрагивает другой тип сомнения по поводу механической объективности – сомнение, продолжающее цепляться за изображения (надлежащим образом переосмысленные) и явившееся из глубин сообщества ученых-эмпириков. Эта разгоревшаяся в XX веке борьба была нацелена на сохранение научного изображения при одновременном признании угасания веры в объективность, гарантируемую стремлением к автоматическому переносу объекта на бумагу. Речь пойдет о вновь обретенной в XX веке уверенности ученых – уверенности, которая была рождена профессиональной выучкой. Она позволила им взять на вооружение новейшие разработки в технике и производстве изображений, но отдалила от принципа самоотречения. Речь пойдет о вере, также новой, в то, что изображения можно оценивать, опираясь на научную самость, которая не сводима ни к ошибкам, ни к победам воли.