Объективность полностью

В этой главе речь пойдет о том, как притязание на механическое производство объективного образа было дополнено стратегией, открыто признававшей необходимость обращения к тренированному суждению в создании и использовании изображений. Ученые XX века поначалу редко, затем все чаще подчеркивали необходимость интерпретирующего взгляда при научном видении. Они стремились к интерпретированному образу, что стало по меньшей мере необходимым дополнением к явно недостаточному механическому образу, но зачастую речь шла о чем-то более весомом. Использование тренированного суждения в работе с изображениями стало ведущим принципом создания атласов. Если создатель атласа XVIII века считал очевидным, что требуется именно идеализация, то к середине XIX века многие ученые поставили на ней крест. Но история эпистемических добродетелей не стояла на месте. В начале XX века в различных дисциплинах росло число ученых, которых начинали тревожить ограничения механического образа, хотя при этом старые формы научного взгляда сохраняли свою силу. Иными словами, возникла новая возможность: видение, подвергшееся влиянию со стороны суждения, как целевая направленность научного взгляда.

Вместе с этой новой формой смотрения и новым статусом визуализации возник и другой способ воспитания научной самости. Самоустранение и стремление к пассивности по своей сути были сознательным выбором; в этом и состояла их моральная ценность – намеренная жертва, возложенная на алтарь научной объективности. Однако к 1920‐м годам после расцвета разных версий психологии бессознательного (фрейдизм был лишь самой известной из них) ученые, писавшие о том, как следует вести научную жизнь, уже не представляли ее как сознательную внутреннюю борьбу воли с самой собой[633]. На самом деле это была вовсе не борьба или, по меньшей мере, это была не та борьба, которая могла бы способствовать научным достижениям, что противоречило тезисам XIX века, заявлявшим об обратном.

Ил. 6.1. Нормальная разновидность. Rudolf Grashey, Atlastypischer Röntgenbilder vom normalen Menschen, 6th ed. (Munich: Lehmann, 1939). Грасхей переложил бремя классификации с автора на читателя, опубликовав серию «сыскных листков» (Steckbriefe), которые иллюстрировали далекую периферию нормального и тем самым отличали нормальное – со всеми его вариациями – от патологического.

Теперь можно было сказать, как это сделал сэр Питер Медавар, нобелевский лауреат по физиологии и медицине в 1970 году: «Жизнь ученого никоим образом не углубляется и не становится более основательной благодаря лишениям, тревогам, принуждению или эмоциональному утеснению»[634]. И точно так же самая важная интеллектуальная работа вовсе необязательно является осознанной, потому что открытие и озарение зависят от интуиций, которые внезапно вырываются из недосягаемых душевных глубин. Считалось, что такие «прыжки воображения» случаются в результате длительного обдумывания и отдыха и происходят «в те моменты, когда исследователь не работает над своей проблемой». Рассказав несколько историй о таких чудесных внезапных озарениях в науке, гарвардский невролог и физиолог Уолтер Б. Кеннон сравнил в 1954 году этот процесс с не слишком хорошо управляемой фабрикой: «Работа, протекающая на производстве под непосредственным контролем директора, подобна мозговым процессам, осуществляющимся под нашим неусыпным вниманием; но одновременно с ней в других частях промышленного предприятия протекают рабочие процессы, которые директор в данный момент не видит. Так же и с внесознательными процессами»[635]. Упрямство и настойчивость ничего не дают; лучше отложить проблему, а еще лучше, как уверял своих читателей в 1964 году эндокринолог Ганс Селье, хорошенько выспаться[636].