Объективность полностью

Если бы у создателей объективного изображения был девиз, он был бы таким: «Где раньше были гений и искусство, теперь будут самоограничение и процедура». Переход от рациональных образов к «объективным» открыл пространство изображения по ту сторону общих объектов (типов, идеализаций), чтобы задействовать конкретные объекты (индивидов, механические образы). В XX веке, как только пределы управляемой процедурами механической объективности стали более явными, авторы атласов стали один за другим заявлять о недостаточности объективности – комплексные семейства наблюдаемых явлений требовали тренированного суждения, чтобы сгладить, очистить или классифицировать изображения и тем самым сделать их пригодными хоть к чему-нибудь. Вместо четвероглазого взгляда истины-по-природе или слепого взгляда механической объективности теперь требовалось культивирование своего рода физиогномического взгляда – способности и автора, и пользователя изображений в атласе синтезировать, выделять и схватывать отношения способами, несводимыми к механической процедуре – как в случае узнавания семейных сходств.

В соответствии с новыми возможностями тренированного суждения, применяемыми при создании и чтении изображений, в начале XX века артикулируется новая, менее централизованно управляемая научная самость. С одной стороны, это не должно вызывать удивления. К 1900‐м годам в науках о сознании появилось множество разнообразных моделей бессознательного. Но (что, быть может, более удивительно) критерии бессознательного – «скрытые», «искаженные», основанные на «опыте» суждения об изображениях – стали рассматриваться как важнейшие компоненты установившейся практики повседневной научной работы. От классификации черепов до развития математического познания – ученые, и даже математики, начали использовать и стали всячески превозносить «интуитивные» критерии классификации и решения проблем. Это позитивное позиционирование тренированной экспертной оценки было далеко от понимания научной самости, основанной на воле к устранению воли.

Ученые, заявлявшие о недостаточности механической объективности, вовсе не отказывались от машин: фактически некоторые из наиболее изощренных инструментов (к примеру, электроэнцефалограммы), как мы вскоре увидим, вызывали и самое большое недовольство из‐за строгости протокола. Тренированное суждение все чаще рассматривалось как необходимое дополнение любого производимого машинами изображения. Это не было возвратом к истине-по-природе. Для Иоганна Вольфганга фон Гёте в 1795 году изображение Typus было репрезентацией чего-то в природе (прослеживаемого, хотя и не явственно, в том или ином индивидуальном экземпляре). Для Бернарда Альбинуса в 1747 году «истинная» репрезентация предмета отсылала к природе не только потому, что извлекалась из некоторого числа отдельных экземпляров, но и потому, что она изменяла к лучшему каждый из них. Для Уильяма Хантера в 1774 году отсылка к общему осуществлялась через конкретную особь, специально выбранную таким образом, чтобы она могла репрезентировать (в обоих смыслах) целый класс. При всем их различии, все они принимали как само собой разумеющееся то, что репрезентация могла выступать от имени бесчисленных вариаций природы (и стоять за ними).