Объятые пламенем полностью

Так, в полном молчании, мы поднялись в мастерскую. Я думала, что мистер Гутман захочет включить свет, чтобы у нас была возможность рассмотреть картины в полной мере, но вместо этого он взял со подоконника фонарь с вставленной в него свечой и повёл меня в соседнюю комнату. Здесь на стенах были развешаны картины, которые, из-за полного отсутствия света, не представлялось возможности рассмотреть, как и те картины, которые на специальном креплении заняли своё место в центре комнаты.

Художник передал мне один-единственный источник света – свой фонарь – и я не удержалась от вопроса:

– Почему мы просто не можем включить свет?

– Ты ведь хочешь увидеть каждую картину отдельно, а не все сразу, – приглушённо ответил мистер Гутман, после чего развернулся и направился к окну.

Несколько секунд простояв неподвижно, я наконец приподняла фонарь и поднесла его к ближайшей картине. Это был вид из бокового окна мастерской художника: я, Нат и Коко загораем на белоснежных лежаках, которые вытащили этим жарким июлем на передний двор. Увидев до боли знакомую картину и даже почувствовав лучи палящего солнца на коже, я криво ухмыльнулась тому, какой же беспечной я могу выглядеть со стороны.

Взбудоражившись от увиденного, к следующей картине я переходила с ещё бóльшим любопытством.

Родительский дом, напротив которого по возрастанию разлеглись шестеро детей. Мне несложно было найти себя среди них – самая последняя и единственная с закинутой ногой на колено. Я отлично помню этот день. Дети расстелили перед домом три пледа и провалялись на них до полудня, в ожидании приезда тёти Изабеллы, которая – обязательно! – должна была привезти нам подарки из далёкой Аргентины, в которой она провела целых три летних недели вместе со своим сыном, нашим кузеном Джеком, который по приезду наверняка будет без устали рассказывать нам и особенно моим братьям о гáучо и о том, как оседлал самого настоящего мустанга…

(*Гáучо – социальная, в том числе иногда и субэтническая группа в Аргентине, Уругвае и штате Риу-Гранди-ду-Сул в Бразилии, близкая по духу американским ковбоям).

На следующих картинах были изображены соседские дома: дом Расселов, из окон которого виднеются в розовых платьицах три девочки – две шоколадные и одна молочная; дом Фултонов, подбоченившись стоящий напротив громадной клумбы, которую облюбовал помечать наш пёс Рикки; отцовский гараж, прислонившись к которому и запрокинув голову, с бутылкой в руке сидит Миша; мастерская отца, с тёмными окнами и заросшая кустарником старых роз; и, наконец, вереница из чудаковатых заброшенных домов. Здесь было всё и все составляющие нашей улицы – художник даже свой дом и себя в окне мастерской напротив белоснежного мольберта нарисовал. Но при этом здесь не было ни Элизабет, ни Хлои, ни Чейза Уоррена. Фултоны и Ширли были, а их не было. Я спросила об этом, поинтересовавшись, почему он изобразил недавно переехавшую на нашу улицу Коко загорающей на лежаках вместе со мной и Нат, а Чейза, Элизабет и Хлою не изобразил. Пожав плечами, мистер Гутман ответил, что он никогда не расходует краску на то, что не является чем-то важным для его души, отражение чего он неизменно находит в виде из окна своей мастерской. По его словам, те люди, которых он не написал в своих картинах, ничто иное, как всего лишь выбеленные пятна на полотне, место которых однажды перестанет пустовать – со временем они закрасятся акварелью.

Услышав это, я, вспомнив нарисованный им портрет моей матери, сжала кулаки, но лишь спустя минуту решилась на новый вопрос:

– Вы очень много красок израсходовали на портрет моей матери… Почему?

Я так же искренне хотела узнать ответ на свой вопрос, как и страшилась его услышать. Не знаю почему. Возможно я прекрасно понимала, что излишние знания приносят излишнюю тягость. Однако я всё равно озвучила терзающий меня вопрос и теперь ожидала ответа.

Прошло не меньше двух мучительно немых минут, прежде чем мистер Гутман заговорил.