Объятые пламенем полностью

– Невероятно красивая женщина… – тихо обернувшись ко мне, жуя губы от неожиданности своего признания, тяжело выдохнул мистер Гутман. – Беременность красила её так, как не красила ещё ни одну из женщин на этой грешной земле. Я влюбился в неё по уши. Не смотря на то, что она была младше меня на семь лет, не смотря на то, что она уже была замужем и обожала своего мужа, не смотря на то, а может быть даже отчасти из-за от того, что она была матерью шести детей… Когда Хьюи, Мише и тебе исполось полгода, она принесла тебя показать мне. Ни твоего брата и ни твою сестру, а именно тебя. Я спросил её, почему она решила показать мне именно тебя, и в ответ она сказала, что не только из тройни, но из всех её детей именно этот её ребёнок вырастет бойцом. Не знаю, почему она так сказала, но ты в тот же момент сжала её палец и начала упрямо ёрзать на её руках. Спустя неделю, когда Стелла вновь пришла ко мне с пирогом от Амелии, я стойко и лаконично признался ей в любви, после чего попросил её больше никогда ко мне не приходить… Прошло пять лет, и я вспомнил о том, как однажды Стелла приносила мне показать тебя. Это произошло в тот день, когда ты прибежала в мой двор за мячом своих братьев. Я спросил тогда тебя, возьмёшь ли ты его из моих рук, и ты ответила, что возьмёшь… Твоя мать оказалась права, разглядев в тебе бесстрашие и силу ещё в первые месяцы твоей жизни… Она всегда была права. Даже в том, что больше никогда ко мне так и не пришла, исполнив мою же просьбу… Когда я увидел твоего отца рыдающим во дворе вашего дома, я сразу понял, что произошло. Спустя неделю после похорон я пришёл к ней на могилу… Это был последний раз, когда я с ней общался. С тех пор я больше её не тревожил своей любовью.

– Моя мама стала косвенной причиной Вашего развода с женой? – замерла я.

– Красота – страшная сила. Я уверен, что ты знаешь, что такое страх, но тем не менее ты даже представить себе не можешь, каким страхом для окружающих наделила тебя твоя мать, передав тебе даже бóльшую красоту, чем обладала сама. Ты даже не представляешь, как страшно рядом с тобой бывает твоим близким, особенно твоему отцу, и даже не догадываешься, как страшно может быть тем, кому ты однажды позволила на себя посмотреть. Им лучше было бы выколоть себе глаза, чтобы никогда не видеть тебя, чем теперь, после того, как они смотрят на тебя в упор, осознавать, что однажды ты рискуешь исчезнуть из поля их зрения.

– Смотря на меня, Вы хотите выколоть себе глаза? – гулко сглотнув, спросила я, сделав упор на слово “хотите”.

– Мои глаза уже давно в безопасности – они навсегда ослеплены горем от потери дочери, пленительной красотой твоей матери и безжалостным потоком времени, – мистер Гутман вдруг замолчал, а затем продолжил неожиданно более выразительным, буквально рисующим краски тоном. – Но насколько большие и насколько зоркие глаза у того мужчины, который смотрит на тебя сейчас! – я в очередной раз гулко сглотнула, вспомнив о бездонно глубоких и чрезмерно больших аквамаринах вместо глаз Дариана (художник видел Его из своего окна, но даже на таком расстоянии он рассмотрел ИХ красоту), как вдруг мистер Гутман спросил. – Неужели тебе совсем не жаль чужого зрения?

– Я не могу жалеть обо всём и тем более не могу жалеть всех. – Непоколебимо ответила я, всё сильнее сжимая фонарь в своих руках и ощущая, как от напряжения к моему горлу медленно и больно подступает тугой ком.

– Конечно нет, – уверенно произнёс мистер Гутман. – Если бы ты была способна на жалость, ты бы сейчас ничем не отличалась от Миши.

– Я бессердечная? – с замиранием “каменного” сердца, словно желая услышать тайну мира, прохрипела внезапно запершившим горлом я.

– Нет, ты не бессердечна, Таша Грэхэм. Ты безжалостна к другим лишь потому, что безжалостна к себе самой, а это не проявление бессердечности. Твоё отношение к другим – это отражение твоего отношения к себе. В отличии от меня, ты не рисуешь картины – ты проявляешь плёнку.

– И что же на ней проявляется? – мои руки уже начинали дрожать. С каждым словом художника я всё острее осознавала, что боюсь не слушать его, а боюсь в какой-то момент неожиданно его услышать.

– Твоя плёнка – это проявление великой боли, от единой вспышки для проявления которой слепнут мужчины.

Я снова не узнала, что в коробке.

Я уже пятнадцать минут лежала на спине, боясь пошевелиться, чтобы случайно не встретиться взглядом с лежащим справа от меня Дарианом, раскатисто обдающим мои волосы своим горячим дыханием.