Обитель Солнца полностью

Он ненавидел себя за то, что позволил кому бы то ни было увидеть себя таким. Злился на Бэстифара за то, что ему удалось провернуть этот небывалый трюк — это было посягательством, которого Мальстен никак не ждал и которое не смог выдержать достойно. Уязвленная честь, прискорбное осознание величины своего морального груза, стыд своей слабости и смятенные мысли — все это перемешалось в нем в жгучую, кипятящую кровь смесь. Противоречивые чувства раздирали его, бросая тело то в жар, то в холод, и он нетерпеливо расхаживал по своим покоям до того момента, пока не выбился из сил и не рухнул в кровать, не раздеваясь.

Наутро он чувствовал себя ослабевшим и совершенно разбитым. Он встретил рассвет, прислушиваясь к тому, как в ненадолго затихшем Грате начинает вновь пробуждаться жизнь.

Я тоже должен с этим жить, — подумал Мальстен. — Я должен вырвать из своей памяти ощущение, каково было в те мгновения, когда Бэс взял это под контроль. Столько лет мне удавалось не думать об этом, и теперь предстоит поступать так же. Ничего не изменилось.

Но ему безумно хотелось, чтобы это изменилось. Оба сердца отчаянно стучали, не желая носить под собой эту боль. Мрачная притягательность сил аркала маячила в мыслях, затуманивая глас здравого смысла.

Это не выход, — напомнил себе Мальстен, сжимая кулак. — Силы Бэстифара действуют одинаково: если он снимет боль сломанных костей, следующий перелом будет более болезненным. Если снимет боль расплаты, она вернется усиленной. Выходит, если он заберет это… следующая ошибка, за которую я себя обвиню, будет стоить мне разума, потому что, видят боги, если оно вернется с новыми силами, я лишусь рассудка!

Эта мысль ужасала и отрезвляла. Помогала набраться решимости.

Тем временем на улицу вернулся привычный уютный гул, который отчего-то сумел успокоить мятежные сердца данталли. Примирившись с необходимостью жить, как прежде, Мальстен сфокусировался на других неприятных размышлениях.

Дезмонд. С ним нужно было что-то делать.

Мальстен понятия не имел, почему не сдержался на тренировочном занятии, и считал это своей непростительной оплошностью. Он догадывался, что его реакция была обусловлена муштрой Сезара, но это не отменяло того, что со своими чувствами он должен был справляться самостоятельно и не вымещать их на Дезмонде. Мальстен напомнил себе, что у его горе-ученика никогда не было такого обучения, он не привык к понуканиям — ему была ближе материнская забота и успокаивающие увещевания, что все пройдет. Одна мысль о таком отношении к расплате заставляла неприятную дрожь прокатываться волной по телу, но Мальстен вынужден был признать — его прошлое сильно отличается от прошлого Дезмонда, и никто в этом не виноват.

Просить Бэстифара прекратить тренировки было малодушием с моей стороны, — нехотя осуждал себя Мальстен. — Из Дезмонда мог бы выйти толк, а я вознамерился его оставить только потому, что меня не устроило его отношение к расплате? Меня первым делом должно волновать его искусство работы с нитями, а то, как он пережидает расплату, его личное дело. Да, Бэсу это не по нраву, но не все получают то, что хотят. Ему придется смириться с тем, что Дезмонд переживает ее так. А я… я не должен позволять Бэсу издеваться над ним.

Тяжело вздохнув, Мальстен еще некоторое время простоял на балконе, созерцая Грат, а затем привел себя в порядок и вышел в коридор. Первого же стражника он попросил пригласить Дезмонда на арену для новой тренировки.

Приступить к занятию удалось лишь через полчаса.

Дезмонд явно был любителем поспать допоздна, поэтому на сборы у него ушло много времени, но Мальстен этому только обрадовался. За это время он попросил гимнасток Риа, Лейманн и Федану оказать ему помощь. Он по возможности избегал встреч с Ийсарой с того самого дня, как она поцеловала его на арене. Несколько раз он, пересекаясь с ней, даже заставлял ее отворачиваться и не замечать его — к разговору с ней он был не готов.