А началось тогда всё с того, что умерли две паломницы — нестарые еще женщины: обеим и пятидесяти не сравнялось. Они приходили из Живогорска в сельский храм: поклониться Казанской иконе — чудотворной, как считалось. С паломничества они вернулись уже нездоровыми: обе — исхудавшие, сгорбленные, будто постаревшие разом на двадцать лет каждая. И уже в городе они слегли в один день, а потом — в один день и преставились. Недели не прошло после их возвращения. А те бабы, что готовили их тела к погребению, рассказывали потом всяческие ужасы. Будто бы руки и ноги у покойниц оказались обгрызены каким-то зверьем до самых костей — мяса на них почти не осталось. Но при этом столь чудовищные раны не кровоточили и не гноились. Да и, вернувшись на собственных ногах в Живогорск, обе несчастные на боли не жаловались, к лекарям не обращались и никому о нападении зверей ничего не сообщали.
Но это оказалось еще что!
В Старом селе то у одного жителя, то у другого стала внезапно возникать и стремительно развиваться
А вот занедужившие мужики — те не умирали. И осматривать себя никому не дозволяли. Что, впрочем, им не вредило: через пару недель они снова начинали набирать вес и восстанавливать мышечную массу. Происходило это, правда, очень медленно. И, поскольку заболевали они в разное время, никто сперва не придал значения тому, что стало твориться дальше.
Иван Алтынов хорошо помнил, как Мавра Игнатьевна рассказывала об этом:
— Исцеляться-то они исцелялись! Вот только начинали, сердечные, безвозвратно пропадать из дому — один за другим. Поначалу-то родные думали: те попросту в бега пускались. Отправлялись в Живогорск, а то и в саму Москву — искать лучшей доли. Село-то принадлежало князьям Гагариным, крестьяне крепостными были. Добром их никто не отпустил бы. Вот они и уходили тайно — так все думали. Управляющий княжий рвал и метал, в розыск объявлял пропавших, да всё — без толку. А потом как-то утром управляющего нашли в его собственной постели — без головы. И не отрубили её, а будто зубами отгрызли. И всё тело его было подчистую объедено зверем каким-то. Едва смогли бедолагу опознать — по кольцу на руке. Тут-то местный батюшка, видно, скумекал что-то. И отписал князю в Москву: так, мол, и так, страшные и небывалые вещи на земле вашей случаются. Пришлите, дескать, государевых людей для проведения дознания
В этом месте своего рассказа баба Мавра неизменно делала паузу. И понижала голос, прежде чем начинала говорить дальше:
— Только князь-то дознание учинять не пожелал. Лишь направил в село нового управляющего. Молодого да ушлого. И — не ведаю, правда то или нет, однако наш Кузьма Петрович сказывал, будто бы тот приходился ему прадедом. Так вот, княжий молодец взялся за дело рьяно. Приказал выстроить вокруг села частокол в полторы сажени высотой. И после захода запретил всем сельчанам за это ограждение выходить. А ещё — возле княжьих палат, в которых сам поселился, велел построить вышку десятисаженную. И каждое утро, перед тем, как ворота частокола отпереть, на неё поднимался кто-нибудь и обозревал окрестности. Лишь тогда запоры снимали, когда удостоверялись, что вокруг безопасно. И всё вроде бы наладилось: люди болеть перестали. Да и пропадать перестали тоже. Только вот — как-то раз зимой, после вечерней службы, священник тамошний исчез. А когда пошли его искать, оказалось: он ворота отпер, да и вышел на опушку леса… И — сгинул без следа. После того случая молодой управляющий написал князю: нужно людей из этих мест отселять. Вот только — не сразу жители Старо село покинули. Да и не все, как потом сказывали…
Иван так погрузился в воспоминания о нянюшкиных рассказах, что даже не сразу услышал, как его окликает отец Никитки и Парамоши:
— Иван Митрофанович, дальше с лошадьми нельзя! След из лесу выводит. — Именно Алексей вёл их; как-никак, основная его должность при Алтыновых была — садовник, так что отпечатки на земле он уж точно не упустил бы.
В голосе его уже не ощущалось такого отчаяния, как пару часов назад, когда Никита сообщил о похищении брата. Но, когда Иван поглядел на своего работника, то поразился тому, как сильно у того покраснело лицо, и как потемнела от пота его рубаха.
«Только бы он не сорвался — не вступил в игру раньше времени!» — подумал купеческий сын.
