Иванушка так удивился открывшейся ему картине, что сперва не поверил в её реальность. Решил, что после удара о землю у него зрение мутится. А между тем удивляться как раз и не следовало. Просто — за Ивана Алтынова всё сделал закон всемирного тяготения.
Всего в паре шагов от него, рядом с исцарапанным еловым стволом, лежал — не давешний волк с серой кудлатой шкурой, нет! Там лежал голый мужчина лет примерно сорока, и череп его был размозжен от темечка примерно до правого уха. И тут же, неподалёку, лежал на подстилке изо мха тяжеленный навесной замок, теперь уж точно — перепачканный кровью и мозговым веществом
Однако по-настоящему купеческого сына поразило даже не то, что оброненный им
Нет, Ивана Алтынова потрясло другое: он узнал этого человека — невзирая даже на его изуродованную голову! И понял, почему его сумел опознать Парамоша: младший сынок Алексея и Стеши нередко бывал в алтыновском доме. Так что наверняка мог видеть дворецкого, которого наняла для себя маменька Иванушки, Татьяна Дмитриевна.
Он-то, этот дворецкий, и валялся сейчас нагишом под еловыми лапами. Иван понял: он даже имени его не знает. Но сейчас совсем не это имело значение. Купеческий сын сделал три неловких шага к поверженному противнику. И медленно, чтобы не потревожить отбитую спину, опустился рядом с ним на одно колено. Дворецкий-волкулак завёл глаза — посмотрел на Ивана. Но стонать не перестал.
— Где Парамоша? — Иванушка схватил раненого за плечо, тряхнул его как следует — сейчас было не до того, чтобы разводить политес. — И где моя маменька? Куда ты увез хозяйку свою — Татьяну Дмитриевну Алтынову?
Дворецкий-волкулак наконец-то перестал издавать хриплые стоны — из горла его вырвался какой-то клекот. И купеческий сын не сразу понял: то был смех!
— На тебе моя кровь… — прохрипел раненый и указал глазами на Иванушкину правую руку, сжимавшую его плечо; на её тыльной стороне и в самом деле обнаружилось круглое кровавое пятно размером с пятак. — Ты тоже теперь проклят. И сделаешься таким же, как я — когда день перестанет быть длиннее ночи…
И, едва он произнес это, как по телу его пробежала судорога, голова запрокинулась, он сделал ещё один судорожный вздох, а затем — его обнажённое тело обмякло и застыло без движения.
Иван Алтынов попробовал нащупать у дворецкого-волкулака пульс: на запястье. Прикасаться к его шее означало бы — ещё больше перепачкаться в крови. Ему хватило и одного пятна, которое почему-то никак не желало стираться, хоть купеческий сын вытянул из внутреннего кармана сюртука носовой платок и несколько раз провёл им по круглой багровой отметине на тыльной стороне своей ладони.
Жилка на руке дворецкого-волкулака не билась. А круглое пятно всё никак не исчезало, сколько Иванушка не елозил по нему платком. Мало того: оно почему-то моментально высохло. Так что на белом батисте кровавых следов не осталось.
И тут в отдалении купеческий сын услышал голоса:
— Иван Митрофанович! — звал Алексей. — Где вы?
— Иван Митрофанович, отзовитесь! — вторил ему Никита.
Но сердце Ивана наполнилось чистой радостью, когда он услышал третий голос:
— Вы живы, Иван Митрофанович?
Этот вопрос задавал Парамоша.
— Я здесь!.. — попытался крикнуть Иван, однако голос его пресекся, и ему пришлось откашляться, прежде чем он сумел ответить громко и отчётливо: — Я в ельнике! Идите сюда и лошадей с собой ведите!
Он не без усилий встал на ноги, кое-как доковылял до лежавшего чуть в стороне дверного замка и, подняв его с земли, обернул своим носовым платком — который так и остался чистым. А затем засунул «змеиный замок» в карман сюртука. И только после этого повернул голову и посмотрел на тело дворецкого-волкулака, распростертое на земле. Что с ним делать, Иванушка понятия не имел. Везти его в Живогорск было немыслимо. Ведь формально это он, Алтынов Иван Митрофанович, сын и наследник купца первой гильдии, убил прислужника своей сбежавшей матери. И в обличье волкулака никто в городе человека этого не видел. Даже если бы Алексей дал показания насчёт кудлатого волка, который напал на его хозяина, это ничего не решило бы. Ведь процесса превращения волка в голого субъекта Алексей не наблюдал. Конечно, был ещё Парамоша, опознавший своего похитителя. Но много ли значили бы для исправника Огурцова слова десятилетнего мальчишки?
А между тем он, этот мальчишка, уже бежал к Ивану — впереди всех. Глаза у Парамоши покраснели — он явно успел наплакаться за сегодняшний день, — но на лице сияла счастливая улыбка.
