Оборотни Духова леса полностью

Дело оставалось за малым: забросить мертвеца на одну из лошадей. И, уж конечно, не на Басурмана. На том Иванушка намеревался ехать сам — благо, ахалтекинцы славятся своим плавным ходом, и по пути его отбитая спина не должна была разболеться еще сильнее. Но, прежде чем садиться в седло, купеческий сын забрал у Алексея старый дуэльный пистолет и заряды к нему: положил и то, и другое в седельную сумку.

Зина Тихомирова не находила себе места с того самого момента, как от её Ванечки прибежал посыльный и забрал пистолет господина Полугарского. А тут ещё бабушка её, Агриппина Ивановна, заявила: ей нужно сходить на Губернскую улицу, в дом Зининого папеньки — протоиерея Александра Тихомирова. И разузнать, что там и как. А подразумевала она, конечно: выяснить, не вздумала ли всё-таки её дочь Аглая настраивать своего мужа против брака Зины с Иваном Алтыновым? Как видно, не очень-то она ей доверяла — ожидала любого подвоха.

Так что баушка ушла, оставив Зину одну в номере (голубь Горыныч в расчёт не шёл; он только хлопал крыльями да переступал нервно по жердочкам, словно тоже ощущал беспокойство). И поповская дочка, побродив какое-то время по комнатам, присела на диванчик, что имелся в гостиной. А потом ей ужасно захотелось прилечь — такая вдруг усталость на неё навалилась. Девушка вытянулась на мягких диванных подушках и сама не заметила, как провалилась в сон.

И сновидение, в которое она погрузилась, поначалу представлялось ей словно бы явью.

Она видела саму себя: семнадцатилетнюю дочку священника. И маменьку свою видела тоже. Только находились они почему-то не в своём собственном, а в каком-то чужом доме: по-старинному обставленном, да ещё и двухэтажном. Да и платья на них с маменькой были такие, какие Зина видела лишь на картинках в исторических книгах — о жизни прошедшего, восемнадцатого века.

А тут ещё маменька её заговорила, и голос у неё оказался совсем не таким, как у Аглаи Тихомировой: не звонким и молодым, а усталым и как бы присушенным.

— Что-то отец твой долго не идёт, — проговорила эта женщина. — Послать, нешто, Лушу-просвирню в храм — узнать, отчего это служба вечерняя так затянулась?

И Зина уже откуда-то знала, что эта просвирня состояла ещё и кухаркой при доме священника.

А уже через десять минут запыхавшаяся Лукерья прибежала обратно.

— Храм заперт, матушка Наталья! — сообщила она. — И нет замка на дальней калитке! А к ней по снегу следы мужеские тянутся! Не иначе, как отец Викентий там прошёл!..

Вот тут-то, при упоминании неправильных имен священника и его жены, Зина и уразумела, наконец, что всё происходящее видится ей во сне. Поняла она и то, что сон этот перенес её из Живогорска в одно из близлежащих сел. А также — ей откуда-то сделалось известно, что дальней калиткой в селе именовали выход с храмового погоста, ведший на окраину села — к самому частоколу, которым его обнесли. Прихожане этим выходом никогда не пользовались, калитку держали запертой, и ключ от неё был только у отца Викентия. Не Зининого папеньки — какого-то другого протоиерея, у которого имелась дочка Зининых лет. А ещё — девушка тоже откуда-то это знала: имелся сынок Митенька, чуть постарше годами.

А матушка Наталья при словах просвирни обеспокоилась уже не на шутку.

— Одевайся, дочка! — велела она той, чьими глазами всё видела Зина. — Пойдём батюшку твоего искать.

И вот — втроём, взяв с собой и верную Лушу, — они выбежали из дому. Стояла зима, сумерки густели, и Зина собралась уже сказать матушке Наталье: нужно захватить с собой какие-нибудь лампы. Иначе они в двух шагах от себя ничего не увидят. Но тут издали послышались заполошные крики; и Зина каким-то образом поняла: доносятся они как раз с той стороны села, куда выходит пресловутая дальняя калитка.

Матушка Наталья, Зина и Луша кинулись бежать через погост: по неширокой тропинке, что была протоптана в снегу. И как-то очень быстро выскочили и за калитку, и за ворота в частоколе, что оказались открытыми. А, выскочив, очутились они возле странноватого сооружения с деревянной скульптурой подле него: круглого каменного колодца. Ряжом с ним гомонило уже человек двадцать народу.

— Епитрахиль отца Викентия прямо возле колодца валялась — в снегу! — крикнул один мужиков, что находились иам, и потряс в воздухе шитой золотом тяжелой лентой.

На него тотчас зашикали стоявшие поблизостти бабы. Грех было так говорить о священническом облачении: валялось. И никто будто и не удивился, что священник вышел из храма, епитрахили не сняв. Получалось — и стихарь должен был оставаться на нем! А все знали: батюшка всегда ходит по селу только в скромном черном подряснике. Зимой же прямо поверх него тулуп надевает. Что же это выходило: он епитрахиль прямо поверх тулупа набросил? Или — по морозу шёл в одном только богослужебном одеянии?

Все эти соображения в один миг промелькнули в голове Зины. Однако принадлежали они явно не ей самой.