— Вы всё-таки от него спаслись, Иван Митрофанович! — ещё издали закричал он.
И тут же осекся на полуслове, запнулся о моховую кочку и едва не растянулся во весь рост: увидел того, кто лежал на земле, под елью. Иван запоздало подумал: надо было снять с себя сюртук и набросить на мертвого дворецкого-волкулака. Однако мальчика открывшееся зрелище не напугало и не расстроило. Совсем наоборот!
— Так вы его прикончили! — с восторгом воскликнул Парамоша. — Получил он по заслугам, ирод!
Мальчик бросился к дворецкому-волкулаку, размахнулся обутой в сапожок ногой — явно намереваясь пнуть того в бок. Но Иван бросился ему наперехват, придержал:
— Парамоша, нет! Не трогай его!
И едва сдержал стон — такой болью прострелило ему спину. Но не хватало ещё, чтобы и младший Алексеев сынок перепачкался нестираемой кровью оборотня!
Мальчик опустил ногу, но посмотрел на Ивана с досадой, пробурчав:
— Не заслужил он, чтобы с ним цацкаться!..
И тут из-за деревьев появились Алексей и его старший сын. Алтыновский садовник вел в поводу и свою лошадь, и Басурмана, который хоть и фыркал недовольно, но всё-таки терпел чужую руку. А Никита держал под уздцы невысокого мерина, на котором он приехал сюда. Но глядел при этом во все глаза на того, кто лежал у ног Ивана и Парамоши.
— Это он? — спросил Никитка у брата. — Тот, кто тебя уволок?
— Он самый. — Парамоша насупился. — Когда я понял, что он тащит меня в Княжье урочище, выпустил голубя из-за пазухи. Думал: пусть хотя бы птица Божья спасется. Мне-то самому, я решил, теперь конец. — И он шмыгнул носом, а потом виновато покосился на отца и старшего брата — явно считал, что стыдно ему реветь при них.
А Иван сел прямо на мох — понял вдруг, что ноги больше его не держат. И, когда Алексей с Никитой подошли, обратился к Парамоше:
— Расскажи, что тут происходило! А потом я вам всем тоже кое-что расскажу
Парамоша тоже опустился на землю — в шаге от мертвого дворецкого-волкулака, на которого Алексей и Никита воззрились с ужасом и отвращением.
— Да что рассказывать-то… — Мальчик снова шмыгнул носом. — Я так думаю: это был сам дьявол в человечьем обличье — дворецкий маменьки вашей…
Он виновато покосился на Ивана, но тот взмахом руки показал ему:
— Так вот… — Парамоша заговорил уже чуть бодрее. — Когда он меня приволок в урочище, то сразу потащил на старый Казанский погост, к деревянной церкви. Она, хоть и покосилась маленько, но стоит ещё! Я даже удивился, когда её завидел. А этот, — он кивнул на мертвеца, — поднялся на паперть. Меня он под мышкой держал, и ножик всю дорогу прижимал мне к горлу. А тут ножик убрал, двери церковные распахнул и меня швырнул в притвор. И сам тут же двери за мной запер. Я слышал по звуку: он их подпер чем-то снаружи. И мне ни словечка не сказал при этом! Хоть бы велел тихо сидеть… — Парамоша судорожно втянул в себя воздух.
Алексей сквозь зубы пробормотал какое-то ругательство. А Никита, бросив поводья мерина, шагнул к брату и, присев рядом с ним наземь, приобнял его за плечи. Но Парамоша не расплакался — совладал с собой. И продолжил свой рассказ:
— Я услышал, как он спустился с паперти. А там, в притворе, было два оконца зарешеченных. Ну, я на ноги поднялся, к одному из них подошёл и наружу выглянул. Думал: вдруг уйдёт сейчас ирод? Я бы уж тогда как-нибудь, да выбрался наружу!.. Только он уходить и не подумал. Я увидел: от паперти шагах в пяти стояло ведро старое, деревянное. И заметно было, что с водой: я разглядел, как она на солнце посверкивала. А ирод этот — он сразу же к ведру и пошел. Я решил: напиться хочет. Ан нет! Он к нему этому подступил и над ним наклонился — руки в коленки упер. И будто принялся что-то там разглядывать. Я думал: рыба, что ли, там плавает? И тут вдруг такое происходить стало!..
Дальше Парамоша говорил торопливо, захлебываясь от волнения. Опасался, как видно, что ему не поверят или его перебьют. Но никто его рассказ не прерывал и даже малейшего недоверия не выказывал. А Иван представлял себе всё происходившее так ясно, будто это он сам, а не младший сынок садовника, смотрел из окошка церковного притвора.
Дворецкий Татьяны Дмитриевны Алтыновой постоял неподвижно с минуту. Или, может, чуть дольше. А потом отступил немного назад и принялся снимать с себя своё чёрное одеяние. Сперва — швырнул на землю разбойничью шляпу, потом — стащил с себя чёрную тужурку, а затем — сбросил всё остальное, включая сапоги. Так что совсем скоро он стоял под деревьями старого погоста голяком. Однако этим дело не ограничилось.
Недавний
