Золотые нити на многочисленных вышивках потускнели и разлезлись. Но один рисунок Иванушка опознал: дуб, а под ним — идущий на четырех лапах медведь. То был уцелевший фрагмент герба князей Гагариных; его полное изображение купеческий сын видел недавно в многотомном гербовнике господина Полугарского.
Пару мгновений Иван колебался: не вернуть ли княжеский пояс на пожелтевший череп заложной покойницы? Но потом передумал: поковылял к Басурману — спрятал вышитую тряпицу в седельную сумку: во вторую, не рядом с пистолетом. А потом стянул рабочие рукавицы и вернул их Алексею.
— Положите нашего волкулака вместе с этими костями! — сказал он садовнику и его сыну. — Только голыми руками его не трогайте! И ракушками обоих забросайте — чтобы всё выглядело, как раньше. Да, и поторопитесь: до захода солнца около часа осталось, а нам нужно успеть вернуться в Живогорск. Ну, а я пока наведаюсь на погост. Ждите меня минут через пятнадцать.
И купеческий сын, оставив Басурмана привязанным, пешим ходом двинулся к высоким арочным воротам погоста, в которых отсутствовали створки. Ехать на ахалтекинце по бурелому и ухабам он опасался: не хотел, чтобы гнедой жеребец повредил себе ногу. Да и пройти до маленькой церковки предстояло полсотни шагов, не более. Уж такое расстояние Иван Алтынов рассчитывал преодолеть самостоятельно.
— По счастью, — сказал Валерьян Зине, завершая свой рассказ, — калитка оказалась отпертой. Должно быть, её оставили так для тех
Зина только головой покачала. Сколько могло быть правды, а сколько — вымысла, в словах беглеца из сумасшедшего дома?
— И где же вы прятались почти два дня? — спросила она.
— Два дня и полторы ночи! — Валерьян вдруг понизил голос, наклонился вперёд.
Зина, всё это время стоявшая напротив его кресла (даже присесть она не решалась в его присутствии), невольно подалась назад. В глазах её собеседника плескалось безумие, перемешанное с каким-то благоговейным, восторженным ужасом.
— И я знаю, что минувшей ночью творилось на улицах! Вы, я думаю, слышали уже: кое-кого в городе загрызли. Ну, так вот: ещё больше было тех, кого просто
А дальше Эзопов Валерьян Петрович, двадцати пяти лет от роду, учудил такое, чего Зина уж никак не могла от него ожидать. Одним прыжком он вдруг выскочил из кресла, пал перед девушкой ниц и принялся осыпать поцелуями её домашние туфельки. А она, ошарашенная, даже с места не могла сдвинуться, чтобы это безобразие прекратить.
— Зинаида Александровна, Бога ради… — причмокивая, будто упырь из повести Алексея Константиновича Толстого, причитал визитер. — Спасите меня! Вам власть дана! Я к ним не хочу! Но они меня заберут!..
Одна штанина на пижамных штанах Валерьяна задралась до колена, пока он елозил по полу. И Зина вдруг сделала открытие, от которого окончательно приросла к месту. Ступни беглеца не были сбиты в кровь, как она решила поначалу. Ну, то есть, может, он и вправду сбил себе ноги, пока носился по городу босым. Но главная причина их жуткого вида состояла отнюдь не в этом! Вся голень Валерьяна, от щиколотки до подколенных сухожилий, выглядела так, словно её и в самом деле
А Валерьян между тем продолжал неистово целовать Зинины туфли, приговаривая:
— Я ведь их секрет знаю, сударыня!
Но тут от порога гостиной донесся возмущённый возглас, прервавший бредовые (
— Это ещё что такое?!
Зина оглянулась и чуть не заплакала от облегчения. Ещё никогда в своей жизни она не радовалась так появлению
Сельская церковка отбрасывала длинную тень, терявшуюся среди заскорузлых старых елей и буйно разросшихся бузинных кустов. Впрочем, Иван к самой церкви не пошёл: приостановился шагах в десяти от невысокой паперти — возле почерневшего от времени деревянного ведра, на две трети заполненного водой. Как видно, вылакать её всю дворецкому-волкулаку оказалось не под силу.
