Иванушка с усилием опустился на одно колено и так низко склонился над ведром, будто и сам хотел напиться из него. Вода теперь не играла бликами, как тогда, когда на неё смотрел из оконца Парамоша. Её осталось меньше, да и солнце стояло ниже — его лучи больше не касались водной поверхности. Так что поначалу купеческому сыну показалось: жидкость в ведре имеет чёрный, как у нефти, цвет. Но, взглянув попристальнее, он понял, что ошибся — да ещё как!
Если на что и походила чёрная гладь внутри ведра, так это на беззвёздное ночное небо. На беззвёздное — но не безлунное. Приглядевшись, купеческий сын обнаружил: в центре тёмного круга воды имеется ещё один кружок: светлый, желтоватого оттенка. Поначалу маленький — не больше пуговицы, — он, пока Иван на него смотрел, начал увеличиваться в размерах. Вот — он стал уже с серебряный рубль. А вот — разросся до диаметра кофейного блюдца.
И только тут до Иванушки дошло, что именно он видит! А ведь мог бы сразу догадаться: нечто подобное он наблюдал, когда заглядывал совсем недавно в пресловутый Колодец Ангела. Да, это была она: идеально очерченная, как знаменитая окружность художника Джотто, полная луна. Ну, то есть: её отражение, конечно.
— Да откуда же оно здесь взялось? — прошептал купеческий сын; а затем, запрокинув голову, посмотрел на небо — словно и вправду рассчитывал, что оно окажется не голубым с предзакатным пурпурным оттенком, а чёрным, как смертный грех.
Но, конечно, небо над ним не изменило своего цвета. И полная луна не возникла на нем, переменив свою природную фазу. Только вот — когда Иван снова заглянул в деревянное ведро, картина стала иной уже там.
Он ахнул и отшатнулся: на него взирала колыхавшаяся на поверхности воды серая волчья морда. Не оскаленная, не злобная — скорее, задумчивая и печальная.
Первой мыслью Иванушки было: волк отражается в воде, заглядывая в ведро ему из-за плеча. Только тут купеческий сын вспомнил, что оставил пистолет господина Полугарского в седельной сумке — помутнение рассудка, не иначе! Он моментально сунул руку в карман сюртука, где лежал «змеиный замок», обвязанный носовым платком, выхватил его, обернулся, одновременно привставая.
Позади него никого не было. Только лёгкий ветерок колыхал кусты бузины неподалеку. И гроздья карминно-красных ягод казались скоплениями насосавшихся крови клопов.
Иванушка снова заглянул в деревянное ведро. И на него глянуло оттуда уже его собственное лицо: страшно напряжённое, но тоже — преисполненное печали.
Купеческий сын вскочил на ноги, почти не заметив боли, что пробила всё его тело. В ушах у него загрохотала кровь, а перед глазами поплыли пятна цвета ягод бузины. Со всего маху он ударил ногой по чёртову ведру — выплескивая из него всю воду, отшвыривая далеко в кусты. Пролетев по высокой дуге, оно ухнуло в густую зелень. А Иванушка едва не упал — как ни крути, а ноги плохо держали его.
Кое-как приняв устойчивое положение, он сунул замок обратно в карман — едва попал: руки ходили ходуном. «Надо было сжечь это ведро, а не пинать», — посетила купеческого сына запоздалая мысль. Он шагнул к бузинным кустам, заглянул под низко свисавшие ветви, но — ведра не увидел. Или оно откатилось слишком далеко, или рассыпались на части от удара о землю.
Иван хотел было раздвинуть кусты, протиснуться между ними — поискать дьявольский предмет. Но тут со стороны ворот погоста донесся голос Алексея:
— Иван Митрофанович! Вы где? Мы всё сделали, и солнце скоро зайдет!
— Да, — крикнул в ответ Иванушка, — я иду!
Хотел он того или нет, а им пора было возвращаться в город.
Зинина
— Это что же, милостивый государь, вы тут вытворяете? — грозно вопросила пожилая женщина, а потом повернулась Зине: — И скажи мне, дорогая внучка, как этот умалишённый сюда попал?
Девушка уже открыла было рот, чтобы всё объяснить — оправдаться. Однако Валерьян Эзопов её опередил. Поспешно поддернув штанины, он произнёс — явно стараясь соблюсти достоинство:
— Зинаида Александровна впустила меня из благородных побуждений — чтобы спасти мне жизнь. И не вам, сударыня, попрекать меня тем, что я сделался умалишённым! Не вы ли о том в своё время и порадели?
