Вот тут обе другие твари подали, наконец, голос: по улице разнесся протяжный, злобный и отчаянный звериный вой. Хотя, пожалуй, в нем слышались также вполне человеческие нотки горя и остервенелой ненависти. Но Иван не пожелал вслушиваться в оттенки этого завывания. Равно как недосуг ему было смотреть, чем завершится преображение убитого им волкулака. Купеческий сын отпустил поводья, и Басурман помчал вперёд таким бешеным галопом, каким, быть может, не бегал ещё никогда в жизни.
До алтыновского доходного дома им оставалось всего ничего: два квартала. И купеческий сын успел бы, возможно, доскакать туда, пока волкулаки до конца не опомнились. Но тут из цирюльни, возле которой виднелся столбик в бело-сине-красную полоску — дань заграничной моде, — выскочил вдруг ополоумевший мужик. Не севильский цирюльник — живогорский.
— Обглодали! — исступленно заголосил он. — Жену мою обглодали!..
И, если бы Иванушка не придержал снова Басурмана, этот крикун тотчас оказался бы под конскими копытами.
— Назад, идиот! — заорал купеческий сын. — Тебя самого сейчас обглодают!
И цирюльник явно увидел,
Иван сунул руку в седельную суму, собираясь швырнуть в глаза волкулакам припасенное для Горыныча просо — хотя бы на пару мгновений тварей ослепить. Скакать-то оставалось всего ничего, и купеческий сын уже видел: возле доходного дома кто-то приоткрыл одну створку ворот, ведущих на хозяйственный двор. Надо было только до них добраться. Но пальцы Иванушки вместо мешочка с зерном нащупали только что-то узкое, матерчатое, шероховатое на ощупь. Зерно для голубя лежало в сумке с другой стороны! И, чтобы туда дотянуться, требовалось перехватить уздечку другой рукой. А один из волкулаков уже клацнул зубами возле задней ноги Басурмана. Оборотни, похоже, уразумели: выведя из строя коня, они тотчас доберутся и до всадника.
И тут Иванушка понял,
Иванушка выхватил потрепанный кушак из сумки и швырнул его так, что он коснулся одновременно двух волкулаковых морд. Но, увы: тут же свалился на брусчатку, не ослепил тварей даже на миг. И купеческий сын издал разочарованный вздох: в своей последней надежде он обманулся.
Однако дальше произошло нечто невероятное. Оба волкулака вдруг затормозили, да так резко, что когти их процарапали борозды на мостовой. А потом, ухватив княжий кушак с двух сторон зубами, принялись тянуть его каждый в свою сторону. Они мотали башками вправо-влево, рычали, и крупные капли волчьей слюны веером разбрызгивались в воздухе.
Но ожидать, чем это безумное перетягивание завершится, купеческий сын не стал. Четырёхэтажное здание доходного дома находилось уже слева от него. И в створе приоткрытых ворот хозяйственного двора Иван разглядел статную фигуру Агриппины Федотовой.
— Сюда! — прокричала Зинина
И купеческий сын не заставил приглашать себя дважды. Поворотив гнедого жеребца, он влетел во двор, натянул поводья и тотчас соскочил наземь. А затем с размаху захлопнул створку ворот, навалился на неё плечом. И вовремя: снаружи в ворота моментально ударило что-то неимоверно тяжёлое. А потом ещё раз. И ещё. Но они с Агриппиной сумели-таки задвинуть двойной железный засов. Он был выкован так, что и удар древнеримского осадного тарана выдержал бы. Да и ворота в алтыновском доходном доме были из дубовых досок, в три аршина высотой.
Эрик Рыжий ясно видел: с Зининым папенькой творится неладное. Только что, болезненно морщась, отец Александр потирал бок под чёрной льняной рясой. А теперь застыл — будто закаменел! — сидя на помятом ящике у стены. И будто прислушивался к чему-то. Но кот, у которого слух уж наверняка был получше, ни одного интересного или тревожного звука сейчас не улавливал. Даже мыши не шуршали под полом. Как видно, давно забросили эти места из-за царившей здесь полной бескормицы.
А отец Александр вдруг встрепенулся и снова заговорил. Однако голос его теперь звучал иначе: в нём слышались испуг, неверие и — словно бы стыд.
— Вот что, Рыжик, — выговорил он, глядя куда-то в угол — в сторону от кота. — Я не хочу тебя прогонять, но… видишь ли…
