Первым побуждением Павла Антоновича было: кинуться за ним следом. И он даже сделал движение в ту сторону. Однако мальчишка уже скрылся за дверью чёрного хода, а доктор ещё и шагу не успел сделать. Нечего было и рассчитывать, что погоня увенчается успехом.
— Что же родители-то его — ничего не заметили? — пробормотал доктор.
Но тут же подумал: при желании мальчик легко мог свои раны скрыть. Мать с отцом его нагишом не видят — он уже слишком большой для этого. Разве что — они все вместе отправились бы в баню.
Впрочем, Павел Антонович положил для себя: он переговорит с родителями Парамоши, как только исполнит поручение Ивана Митрофановича Алтынова. А заодно и выяснит, кто и чего мог от ребёнка
С этой мыслью Парнасов развернулся и зашагал к маленькой лесенке, что вела в подвал алтыновского дома. Ключ от нужной подвальной двери доктору уже вручил господин Сивцов.
Конечно, Илья Свистунов не мог знать, какие события предшествовали появлению на площади перед доходным домом мальчишки-посыльного и сына садовника. Уездный корреспондент уразумел только две вещи. Во-первых, загадочному субъекту с обликом Ангела-псаломщика зачем-то нужна была тряпка, которую он, Илья Свистунов, опрометчиво передал доктору Парнасову. И юный посыльный откуда-то знал, что она ему будет нужна. А, во-вторых, сын садовника Алексея явно понятия не имел о том, что господин Алтынов категорически запретил обращаться за помощью к представителям уездной полиции. Ибо направился Парамоша прямиком к исправнику Огурцову. Который при его приближении не поглядел на него, а только повернулся к нему одним ухом — как если бы сумел расслышать шаги мальчика, но самого его приближения не увидел.
И уездный корреспондент решился. Двигаясь бочком и чуть ли не приставным шагом, он медленно отошёл от дома, в тени которого прятался. И, стараясь, чтобы гомонящие пожарные закрывали его своими корпулентными фигурами, двинулся к сидевшему на подводе Огурцову. По пути Илье Григорьевичу пришлось сделать небольшой крюк: обойти по дуге «Ангела» и мальчишку-посыльного, дабы не попасться этим двоим на глаза. Того, что его увидит исправник, господин Свистунов не опасался. Понял уже: по какой-то причине Денис Иванович Огурцов лишился зрения. И в свете всего, что происходило сейчас в Живогорске, уездный корреспондент этому обстоятельству не очень-то и удивился.
Когда он приблизился к телеге настолько, что мог расслышать разговор исправника с Парамошей, то сперва до него долетело окончание фразы, произнесённой мальчиком:
— Да вы и сами всё поняли бы, если бы его увидели, ваше благородие!
— Увидел?! — взревел исправник так страшно, что все, кто находился рядом, повернули головы в его сторону. — Я —
И он сунул руку в чёрную кожаную кобуру, висевшую у него на боку. Парамоша в ужасе отпрянул назад, а Свистунов, напротив, рванулся вперёд — уже собираясь схватить за руку начальника уездной полиции. Но — делать этого ему не пришлось. Пальцы исправника сомкнулись, не ухватив ничего: полицейского револьвера в кобуре не оказалось. И корреспондент «Живогорского вестника» мимолетно подумал: повезло мальчишке!
Вот только сам Парамоша стоял от исправника с левого бока. И не взял в толк, что Денис Иванович куда-то своё оружие задевал. Сын садовника внезапно сгорбился и зарычал — самым форменным образом. А затем взял, да и рухнул на четвереньки.
— Огурцов, прекратите пугать ребёнка! — заорал
Голос его был грозен, однако предупреждение запоздало. Парамоша, так и стоя на четвереньках, крутанулся на месте, будто пёс, который хочет ухватить зубами собственный хвост. И Свистунов увидел: одновременно с этим тело мальчика не то, чтобы уменьшилось… Нет, скорее оно вдруг деформировалось: руки и ноги согнулись под несвойственными для человека углами к туловищу, а само туловище выгнулось подобием короткого коромысла. Но главное: трансформацию начала претерпевать голова мальчика — укорачиваясь по вертикали, удлиняясь по горизонтали.
Не только сам Свистунов, но и все, кто находился радом, смотрели на происходящее, будто остолбенев. Включая даже и Ангела-псаломщика. Один только мальчишка-посыльный глядел в землю — не на преображения Парамоши. И уездный корреспондент увидел, как по телу гостиничного служащего пробегают судороги; даже одежда не могла этого скрыть.
А вот Парамоша от своей одежды и обуви внезапно избавился. Его рубашка, суконные штаны и ботинки остались лежать на тротуаре. А из-под этого облачения внезапно выпростался… Не ребёнок десяти лет: волчонок, при виде которого ахнули и бывалые пожарные, и работники доходного дома, выбравшиеся наружу, и спустившиеся по лестницам из окон постояльцы. Илья Григорьевич не разбирался в звериных особенностях, но предположил: в природе волчку такого размера было бы месяцев семь или восемь от роду.
