Иванушка мысленно проклял своего деда, хоть и подозревал: тот способен уловить даже и не высказанное вслух поношение. Купеческий сын был зол настолько, что ему сделалось всё равно. Кузьма Алтынов, который превратил в монстра его отца, давно уже перестал быть в глазах Ивана человеком. Но в том, как он поступал теперь, отсутствовала всякая — даже
— Твой дед решил заточить нас тут, непонятно — зачем, — потерянным голосом произнесла за спиной Иванушки Зина, а потом прибавила не в виде вопроса, а как утверждение: — Он сошел с ума.
«А вот и нет! — подумал Иван и с неимоверным трудом удержал дикий смех, который так и рвался наружу. — Он с самого начала был безумен, как день женитьбы Фигаро! Вероятно, ещё при жизни рехнулся — когда начал складировать у себя в подвале человеческие черепа».
Однако вслух купеческий сын произнес, полуобернувшись к своей невесте и к доктору:
— Я сейчас попробую сам отодвинуть дерево вот этим. — Он слегка тряхнул чугунной пикой, с наконечника которой упало несколько белесых кристаллов ляписа, так что чёрный волк, испуганно взвизгнув, отскочил в сторону. — Но для этого мне нужно будет просунуть руку в щель между дверью и косяком. Если моя рука там застрянет, — он всё-таки не удержался: нервно хохотнул, — тяните меня обратно изо всех сил. И, главное, присматривайте за ним.
И он кивнул на волкулака. А затем выбросил за дверь чугунный прут — с таким расчетом, чтобы тот упал на землю прямо за порогом. После чего снял с себя сюртук, бросил его прямо на пыльный пол, закатал рукава рубашки и, опустившись на корточки, стал изо всех сил тянуться к своей импровизированной пике.
Иванушке почудилось, что он протискивает руку в плотно сжатую пасть какого-то чудища. Ладонь купеческого сына ещё так-сяк пролезла в зазор, который имелся между дверью и притолокой. А вот предплечье просунулось едва до середины, когда застряло намертво. Ни туда, ни сюда. Ну, не был Иван Алтынов субтильным юношей, что уж там говорить. И теперь его правую руку будто сдавили тугие челюсти, полные мелких острых зубов: дверь склепа — по всему её ребру — покрывали отколовшиеся щепки. После того, как здесь бесчинствовали ходячие мертвецы, поднятые из могил Валерьяном Эзоповым, никто так и не привёл её в порядок. Для этого дверь требовалось как минимум отпереть, а никому, кроме самого Ивана, такое оказалось не под силу.
Впрочем, купеческий сын всё-таки сумел подобрать с земли чугунную пику. И, кое-как перехватив её, попытался острым наконечником дотянуться до ствола упавшей липы — оттолкнуть его от двери ещё хоть чуть-чуть. Чтобы можно было просунуться в проём, не рискуя содрать себе кожу до самого мяса.
На вид представлялось, что упавшее (
Вот только — остриё не могло упереться в древесину как следует: лишь царапало поваленный ствол. Сдвинуть тяжеленное дерево с места не получалось, хоть убей.
Иванушка застонал, но не от боли — от разочарования. И снова попробовал протолкнуть руку за дверь. Ему показалось вначале: это получается! Но тут он со всего маху треснулся правым локтем об угол дверного косяка.
От жгучего, ошеломляющего прострела у купеческого сына запрыгали искры перед глазами. И он, зажмурившись, стиснул зубы так, что заскрипела эмаль: боялся напугать Зину своим криком. Иванушке почудилось: на мгновение или два он лишился чувств. А когда он снова открыл глаза, то решил: его обморок всё ещё длится. Поскольку видел он теперь перед собой вовсе не Духовской погост. И не упавшее дерево. Картина ему предстала совершенно иная.
Иванушка стоял прямо перед окном в какой-то просторной горнице, и в спину ему били солнечные лучи. Он даже видел сероватую смутную тень, лежавшую на полу: свою собственную. Но, конечно, ясным днём тени этой надлежало бы оказаться куда более отчетливой. Да и его самого никак нельзя было бы не заметить, если его фигура возвышалась на фоне оконного проёма. Но вот, поди ж ты: два человека, которые в этой горнице беседовали, Ивана, что называется, в упор не видели. Хотя на окно время от времени поглядывали!
«Я стал невидим в солнечном свете!» — Купеческий сын издал мысленный нервический смешок.
