Сколько же раз мне доводилось бывать на этом дурацком приеме? Наверное, каждый год с тех пор, как я достигла надлежащего возраста и пребывала в Ширландии: ведь Симеон постоянно нуждается в моральной поддержке. Сам он подобных приемов на дух не переносит, однако по долгу службы обязан их посещать, так как состоятельные меценаты должны быть довольны, а эту публику хлебом не корми – дай только лично поручкаться с кураторами отделов. Конечно, среди меценатов немало весьма симпатичных людей… но не может же Симеон весь вечер проторчать в углу, беседуя только с теми, кто ему по душе! Большую часть времени ему приходится посвящать банальным разговорам с целым сонмом снобов, и невежд, и тех, кто не сознает собственного невежества, и тех, чья голова битком набита жуткими заблуждениями, почитаемыми ими за Неоспоримые Факты, и особ наподобие миссис Кеффорд, жертвующих Томфри солидные суммы с тем, чтобы держать в кулаке руководство крупных общественных учреждений.
Однако не стоило мне здесь о ней поминать. Только-только начала успокаиваться, и в один миг все испортила.
Процедура передачи табличек на хранение в Томфри началась. Сегодня после обеда мы доставили их во вспомогательное хранилище, в запасники, где Симеон устроил перевалочный пункт для перемещения экспозиции в Эствин-холл. Большая часть драконианской коллекции уже на месте, однако оттуда еще нужно вывезти никейские статуи Арнольдсона, дабы освободить место для остальных шкафов и витрин, а пока с этим не покончено, часть коллекции живет в запасниках – во флигеле на задах главного здания.
Пожалуй, на Кору, выросшую при дядюшке, который, точно сорока, тащит в дом все, что блестит, музейное собрание особого впечатления не произвело, зато вид надлежащим образом упорядоченной коллекции потряс ее до глубины души. В запасниках все аккуратно снабжено ярлыками, а Симеон – человек не из тех, кто сочтет сущую мелочь вроде замены всей никейской экспозиции драконианской, оправданием тому, чтоб пренебречь правильным и логичным размещением экспонатов на полках. Он и для привезенных нами табличек место нашел, хотя я могла бы поклясться, что такое никому не под силу, а после принялся умасливать Гленли.
– Я намерен отвести целый шкаф под наглядную демонстрацию развития драконианской письменности, – сказал он, – но все еще занят выбором подходящих образцов. В кабинете сейчас столько табличек, что самому внутрь не войти. Но ваши, конечно же, разместим на самом почетном месте, как превосходный образчик одного из самых ранних стилей.
– Надеюсь, их будут надежно охранять, – менторским тоном откликнулся Гленли.
– Безусловно, милорд, – подтвердил Симеон, даже не поперхнувшись сим титулом, с чем у меня в последнее время возникли серьезные трудности. – Главное здание оборудовано новейшей системой охранной сигнализации, и даже здесь, в запасниках, постоянно дежурит сторож. Большая часть этих, – тут он широким жестом указал на полки, – предметов имеют ценность лишь для науки, но воры в погоне за золотом и драгоценными камнями нередко ломают подобные вещи. Нет, причинения ущерба тому, что вверено нашему попечению, мы не допустим!
Признаться, мысли о краже со взломом мне в голову приходили. Но, если уж похищать таблички, чтоб спрятать их где-нибудь лет на десять, а то и двадцать, это следовало бы сделать еще в Стоксли – так вышло бы много проще. Нет, Кудшайн прав: нужно держаться нашего плана до конца. Таблички послужат нам доказательством, а здесь, в стенах Томфри, они останутся в полной сохранности не хуже, чем где-либо еще.
И тут Симеон весьма удивил меня, обратившись ко мне:
– У нас в планах кое-какое дополнение к экспозиции, – сказал он. – Поместим его в северном конце зала. Арнольдсон, естественно, поднял стон до небес, плачется, что ему придется перевозить эту статую киматийского офиотавра, и всего-навсего потому, что она весит более пятнадцати тысяч килограммов, но Пинфелл со мною согласен: раз уж мы делаем выставку в честь предстоящего конгресса, без упоминания о леди Трент экспозиция будет неполной.
С этими словами он повел нас дальше, к полкам с ящиками, снабженными ярлыками наподобие «законсервированный скелет дракона-метеора» и «клыки драконов различных пород», а также со стеклянными банками, полными биологических образцов, залитых формалином. Почерк на ярлыках – тот самый, предельно разборчивый, аккуратный, который гранмамá называет почерком «для посторонних» и пользуется им, когда ей нужно, чтобы написанное сумел прочесть кто-либо, кроме нее самой – я узнала немедля.
Думаю, этой демонстрацией чего-то знакомого и приятного Симеон намеревался меня ободрить. Однако я сразу же вспомнила о письме гранмамá – о том самом, насчет безрассудства, и засомневалась в себе. Верно ли я поступаю?
