Хорошо, что вальсировал он без затейливых па, ограничиваясь простейшим основным шагом, иначе в этот момент я непременно споткнулась бы и растянулась посреди зала. Нервы мои предпочли бы, чтоб я не сводила глаз с его «бабочки», однако это было бы трусостью. Перед последним с ним разговором я почти час размышляла над тем, что скажу: мне куда легче попросту открыть рот – и пусть слова текут, сыплются сами собой. Подняла я повыше голову, взглянула ему в глаза и сказала:
– Для этого требуется, чтобы вы были со мною честны, а все имеющиеся данные свидетельствуют: на подобное вы не способны.
Тут он, к некоторому моему удовольствию, споткнулся, сбился с плавного шага и не сразу повел меня в вальсе дальше.
– Вы в самом деле столь невысокого обо мне мнения?
С каждым шагом пальцы мои глубже и глубже впивались в его плечо.
– Я только что вам напомнила: то происшествие пятилетней давности было не игрой случая, не следствием обстоятельств непреодолимой силы, а результатом ваших же собственных действий. У вас был шанс признать за собою вину, но от признания вы уклонились – в обычной своей манере. Вы говорите, что хотели бы все начать заново, но, кажется, думаете, будто нам удастся просто так зарыть прошлое в землю, и из него вырастут розы. Возможно, для вас это – дело привычное, но для меня – нет. А ведь вы полагаетесь именно на это, не так ли? Хм. Даже не представляю себе, как вы могли, думая, будто я смогу пренебречь правдой в личной жизни, строить планы, основанные на том, что я…
Да, мне вправду куда легче попросту открыть рот – и пусть слова сыплются сами собой, однако я вовсе не утверждала, будто это приводит к лучшему результату.
– Основанные на том, что вы… что? – переспросил Морнетт.
И тут оба мы остановились, замерли посреди зала: он понял, о чем идет речь. Нет, сама я об этом не проронила ни слова… но Морнетт, чтоб ему провалиться, слишком хорошо меня знает. В некоторых отношениях он понимает меня, как никто иной.
Ну что ж… как ты, гранмамá, всегда говоришь, семь бед – один ответ.
– Нам все известно, – негромко сказала я.
С этим субъектом ты знакома сама и знаешь, как гладко он говорит. Сейчас я впервые в жизни увидела его начисто утратившим дар речи.
– От… куда? – только и сумел, запинаясь, пролепетать он.
– Ошибка со стороны Гленли, – объяснила я. – И даже не одна: интеллекта племянницы он, определенно, недооценил, а она возьми да узнай в его, так сказать, «кладе» знакомую табличку.
Морнетт беззвучно выругался.
