Ребекка, та самая горничная, продолжает твердить, что я могу поплакать на ее плече, если хочу. А я не хочу. Не сомневаюсь, миссис Хиллек думает, что я бесчувственная маленькая негодница, потому что не плачу о мамá и папá, но если я слез не лью, это не значит, что мне не горько. Сказать правду, мне все время тоскливо, с той минуты, как встану, и до тех пор, пока не усну, а может быть и во сне тоже, только снов своих я не помню. По-моему, то, что я больше их не увижу… по-моему, так просто быть не должно. Одно дело, когда люди гибнут по собственной глупости, к примеру – отправившись биться на войне, или путешествуя в чужие страны, но ведь они просто возвращались поездом из Фальчестера. Люди каждый день из Фальчестера поездом приезжают и гибнуть даже не думают. Мамá и папá вовсе не виноваты, что поезд сошел с рельс. Почему им пришлось умереть за то, в чем они не виноваты? Это несправедливо!
Я об этом сказала магистру Ридсону, управляющему Домом Собраний в Лауэр Стоук, а он в ответ закатил целую речь о Боге, о справедливости, о бедах, случающихся с хорошими людьми. Наверное, хотел мне этим помочь, но ничего у него не вышло. А вот письмо к тебе помочь может. Письмо – все равно, что поплакать у тебя на плече, только в слезах и соплях тебя с ног до головы не испачкав. Ну, и неловко тебе не станет, если у тебя сейчас настроения для этого нет: письмо ведь можно отложить и прочесть позже, или вообще разорвать, а я про то и не узнаю.
Уезжая из школы в Мерсби, я говорила, что надеюсь вернуться. Получится ли, пока сказать не могу. Что будет со мной теперь, без мамá и папá, здесь, кажется, никому не известно. Дядюшки даже дома сейчас нет, так что его не спросить. Он уехал на Континент (говорят, много времени там проводит), и в доме, кроме меня да слуг, никого. Да, как ты помнишь, я больших скоплений людей не люблю, но, оказывается, надолго оставшись сама по себе, тоже могу чувствовать себя одиноко.
Прости, если все это грустно читать. В следующий раз постараюсь написать что-нибудь повеселее.
С уважением,
Кора.
Дорогая Миранда!
Вернуться назад, в Мерсби, я не смогу.
Дядюшка, наконец-то, дома и, увидев меня здесь, в Стоксли, едва ли не удивился. По-моему, он совершенно забыл, что сам же распорядился об этом. Дядюшка телефонировал мистеру Тамри, своему стряпчему, вызвал его сюда, а после он (то есть, дядюшка), и мистер Тамри, и миссис Хиллек ушли в кабинет, а дверь заперли, а Ребекка, горничная, велела мне не подслушивать.
