Рано утром его разбудил гудок поезда. Шаопин вскочил на ноги, спешно умылся и достал из-под кровати бутылку шаньсийского выдержанного уксуса. Он закрыл глаза и сделал несколько больших глотков. От кислоты свело все тело. Какое-то время он чувствовал, что в животе жжет, как от угольев.
Шаопин взялся рукой за грудь и весь в поту вышел из общежития. Согнувшись пополам, он пополз по земляному склону, пересек железнодорожные пути и направился к госпиталю. Когда он добрался туда, врачей еще не было. Шаопин присел на корточки у кирпичной стены, с нетерпением ожидая момента, который решит его судьбу.
Сердцебиение снова участилось. Чтобы успокоиться, он заставил себя неторопливо осмотреться: перед ним лежал прямоугольный двор, засаженный павловниями и тополями. Спереди торчала полуразваленная клумба без цветов, на ней росло несколько невысоких падубов. Они были неподрезанные, лохматые. Рядом с клумбой высилась единственная на всем руднике плакучая ива. Ее нежная крона выглядела совсем чужой этому месту. Между двумя тополями была натянута нейлоновая веревка, на ней висели белые простыни и больничные халаты. За внутренним двором поднималась Желтая гора. Склон холма сбегал вниз, к железной дороге, на холме стояло частное фотоателье. За невысокой кирпичной стеной открывался вид на впечатляющую панораму рудника на востоке. На западе высилось семейное общежитие, на крыше которого лесом стояли самопальные телеантенны…
В восемь часов начался, наконец, осмотр. Проверяли только то, по чему в прошлый раз вышли неудовлетворительные показатели. Давление мерили у четверых. Шаопин был последним. Проверяющих было двое: мужчина и уже знакомая врач. Первых троих прогнали быстро. У одного из них давление все равно было выше нормы, он даже разрыдался. Это был парень из деревни на Великой равнине.
Шаопин в ужасе жался на табурете. Врач с серьезным лицом, ничуть не обнаруживая, что узнала его, надела на голую руку манжету. Он стиснул зубы, словно от боли. Звук резиновой груши разносился в пустом кабинете, как летний гром. Но вот он стих. Рука постепенно расслабилась.
Врач посмотрела на тонометр. Шаопин посмотрел на ее лицо – на нем мелькнула едва заметная улыбка. Потом она сказала:
– Опустилось. Верхнее сто двадцать, нижнее восемьдесят.
Шаопин был ошеломлен.
– Ну, что же вы сидите? Вы прошли, – врач с улыбкой кивнула, открыла выдвижной ящик и вложила ему в руку вчерашнюю сетку из-под яблок.
Он взглянул на нее с бесконечной благодарностью и спросил осипшим голосом:
– Кому мне сообщить?
– Мы сами уведомим начальство.
Он широкими шагами вышел из коридора во двор. Шаопин чувствовал себя так, словно сбросил со спины тяжелый камень. Он выпрямился и медленно выдохнул в голубое небо спелой осени. Теперь и он стал частью рудника – и рудник принадлежал ему…
– Ну что же, все здоровы. Я еще у вас там не был, говорят, вы там Париж устроили: зеркала, бриллиантин, все дела, кровати чуть не под балдахином. Через пару дней мы из вас дурь-то повыбьем. Образованные, ишь! Школы они кончали, читать умеют. В шахте такая темень, что там вам это не пригодится. Работать будете под моим началом. Ловчить мне не сметь. Живем по регламенту. За свои руки-ноги-головы сами отвечаете. Я тут слышал, что вы все чьи-нибудь сынки, но в шахте на папке не выедешь. Если убьешься насмерть, – значит, так тому и быть. Работаем без спешки, спокойно. В нашей шахте можно хоть сто лет копать, еще нашим внукам хватит… У нас тут не абы где, у нас тут шахта номер пять, образцовая команда. Почетные знамена не знаем куда девать – вся стена завешана. А раньше еще больше было, да какое-то мудло стянуло. Небось, бабе своей на наволочки – атлас-то знатный… Вы парни молодые, у вас все впереди. Взять, к примеру, меня, Лэй Ханьи. Я человек простой, читать-писать – это не по моей части. Когда на шахту пришел, даже про компартию и не слышал. А теперь я партиец, теперь большой человек, работаю помаленьку… Кто у вас там? Сигареткой-то вашей модной угостите, нечего жаться.
Так говорил начальник пятой шахты на собрании в учебном центре перед откомандированными на рудник новыми работниками.
Шаопин сидел на низкой железной лавке вместе с остальными. В комнате было сильно накурено. Новые шахтеры слушали начальника с широко раскрытыми от ужаса глазами. Старые рабочие не слушали, а жадно курили перед очередным спуском. Они дымили, разговаривали и смеялись, в комнате стоял ровный гул голосов.
Начальник взял из рук старого рабочего папиросу с бумажным мундштуком, прикурил, сделал несколько затяжек, а потом велел человеку из канцелярии зачитать список новоприбывших. Заслышав свое имя, парни вскакивали и откликались «Здесь!»
После переклички начальник продолжил свою речь.
– …Как все меняется-то. Имена совсем другие, чем у нашего поколения. Интеллигентские имена-то, Вэньцзюни всякие, Шаопины, Юншэны… Юншэн – ничего имя, надежное, для шахтера самое то. Женатые есть? Встаньте.
Двое или трое, покраснев, поднялись на ноги.
– Да, парни, самые сладкие ваши деньки-то того…