Пришла летняя жара, и для Хунмэй началась настоящая страда. Она вставала ни свет ни заря, готовила сразу и завтрак, и обед. Завтрак съедали дома, обед Хунмэй перекладывала в судки и, прихватив сына, на весь день уходила в поле. В полдень они ели прямо на полосе, потом прятались в тени деревьев, немного дремали и опять принимались за работу. Сын тоже «помогал» как мог – копал мотыжкой ямки.
Руки у Хунмэй были все в кровавых мозолях, покрытых твердой коркой. Ее нежное от природы лицо было обожжено до черноты яростным солнцем. Ничего не осталось от ее прежней девичьей прелести. Она была как осенний гаолян на северных холмах. Хунмэй давным-давно стала настоящей крестьянкой.
Но даже душевные страдания и тяжелый физический труд не отняли того манящего очарования красивой женщины, сквозившего в каждом ее движении. Ее гибкая, стройная фигура казалась еще прекраснее. Она до сих пор щеголяла белоснежной улыбкой, не изменившейся со школы. Ее белье было выстирано до хрустящей чистоты. От ее покрытого грязью тела шел едва уловимый запах душистого мыла.
Для деревенских она была образом недоступной городской «барышни». Холостые, заговаривая о Хунмэй, пускали слюни, словно речь шла о жирном куске свинины, какого они отродясь не видывали.
Хунмэй мотыжила кукурузу. Время шло к полудню. Как всегда, они с сыном пообедали принесенной из дома стряпней и улеглись под прохладным утесом. Бойкий маленький Лянлян не спал – он продолжил ковыряться в земле, выстраивая какое-то хитроумное сооружение.
Хунмэй опустилась на землю, прикрыла лицо пестрым носовым платком и провалилась в сон. Спать в поле было трудно. В тревожную дрему то и дело подмешивался шум ветра, шепот бегущей воды, щебет птиц. Хунмэй то засыпала, то просыпалась, отвлекаясь на игравшего неподалеку ребенка.
По временам совсем близко, у самого уха мотыга с шумом взрывала лежалую землю. Мотыга? На ее поле? Кто мотыжит здесь за нее?
Хунмэй проснулась. Она раскрыла глаза и откинула с лица платок. Сердце забилось, как сумасшедшее. Мао Дань в одних трусах копошился на поле. Он дошел с мотыгой уже до того места, где спала Хунмэй. Рот кривила ухмылка, а глаза неотрывно смотрели на нее. Мотыга не переставала работать.
Хунмэй растерянно вскочила на ноги. Мао Дань вдруг откинул мотыгу и бросился на нее. Не успела она сообразить, что происходит, как он уже придавил ее к земле и стал стягивать штаны.
Хунмэй в панике закричала. Ее рука загребла горсть земли и швырнула в лицо Мао Даню. Но тому было все равно – он был слишком занят. На ее крики прибежал маленький Лянлян. С диким ревом он вскинул свою лопатку и припечатал ею голый зад Мао Даня. Тот заорал, вскочил и сломя голову кинулся к реке, волоча за собой штаны.
Лянлян спас свою мать.
Хунмэй еле завязала пояс. Она вся тряслась, как от холода. Волосы ее растрепались, лицо было измарано грязью, взгляд – совершенно безумный. Не обращая внимания на ревущего сына, Хунмэй поднялась и побрела к росшему неподалеку красному дереву.
У дерева Хунмэй вытащила из штанов пояс и сделала на ветке петлю. Затем она, не колеблясь ни секунды, сунула в высокую петлю шею. Сквозь листву проглядывали клочки голубого неба и полоски солнечного света, похожие на рассыпанные иголки. Между ними скользило рваное белое облачко…
Когда Хунмэй была готова закончить свою горькую жизнь, она вдруг увидела зареванное личико сына. Вскинув испачканный подбородок, он кричал:
– Что ты делаешь, мам?!
Слезы наконец хлынули из ее глаз. Она выдернула голову из петли, сжала сына в объятьях и зарыдала в голос. Горы молчали, как мертвые. Зеленые заросли кукурузы качались на ветру, словно лес маленьких ладошек, приветственно махавших кому-то. Со стороны деревни доносился тяжелый рев скотины…
Целых три дня Хунмэй не выходила из дома. Но вскоре она опять появилась на кукурузном поле. Маленький Лянлян опять бегал, как стригунок, и счастливо рыл свои канавки. На голове у Хунмэй был повязан белый платок, лицо хранило прежнее застывшее выражение. Она работала в совершенном молчании…
Однажды вечером на дороге, шедшей по верху арыка, показался высокий худой парень с небольшой сумкой. Шлепая по воде, он перебрался через залитый розовым закатом ручей и вышел на кукурузное поле. Хунмэй заметила его, когда он подошел совсем близко.
Это был Жуньшэн.
Ей показалось, что он спустился с небес. Пораженная Хунмэй молча смотрела на него. Весь мир застыл, а потом, набирая обороты, как огромный маховик, головокружительно завертелся перед лицом.
Лянлян испуганно бросился к матери. Он боялся всех мужчин, которые приближались к ней.
– Кто это? – пискнул мальчик.
Дрожащими губами она прошептала:
– Это… твой папа.
Хунмэй обхватила сына, закрыла глаза и счастливо упала в раскрытые руки возлюбленного…
Большинству шахтеров вполне хватало работы, сна, получек, устройства нехитрого быта и – изредка – походов в кино. Но Шаопину было трудно долго выносить такую жизнь. Он стал понемногу искать себе занятие, способное заполнить возникшую пустоту.