Шаопин миновал всеми забытую маленькую железнодорожную станцию и невольно свернул к дому бригадира Вана. Быть может, лишь там мог он сейчас обрести утешение. Переступить порог дома бригадира было все равно что вернуться в свою родную семью. Его сразу окутало теплом. Хуэйин, сетуя, что он так давно не заходил в гости, быстро налила Шаопину водки и водрузила на стол закуску. Минмин схватил его за руку и принялся рассказывать свои бесконечные истории. Шицай же велел есть, пока горячее, и не церемониться с водкой. Шаопин, что было ему совсем не свойственно, разом хлопнул большой стакан. В голове загудело. Казалось, что земля уходит из-под ног.
Вечером они с бригадиром вышли из дома и в нужное время оказались в шахте. Никакая боль не могла нарушить ритм повседневной жизни – то был стержень его духовной силы. В ту смену Шаопин работал, как сумасшедший, силясь притупить душевную боль. В нем говорила пьяная сила, позволявшая вертеть в руках стальные тавры по пятьдесят килограммов, словно то был Золотой посох Царя обезьян[56]. Шаопин скинул куртку, оставив ее валяться где-то в вентиляционном штреке. Его лопата поднималась и опускалась, как заводная. Он работал спина к спине с совершенно голым Соцзы, который ворочал уголь и не переставая крыл матом все, что попадало в его поле зрения.
Внезапно сквозь суетливое копошение забоя Шаопин увидел падающий стальной брус крепи, который летел, задетый конвейером, как гневная молния, прямо в голый зад его напарника. Не успев и рта раскрыть, Шаопин заметил, как от старого штрека метнулась черная тень, отчаянно увлекая копье бруса вбок, в сторону от Ань Соцзы. Спустя секунду раздался страшный крик. То был крик бригадира.
Шаопин уронил лопату и подбежал к нему. Вслед устремилась вся бригада. Кто-то сразу сделал сигнал фонарем, чтобы остановили конвейер. Заместитель начальника рудника Лэй Ханьи, руководивший сменой, выскочил в штрек от приводной станции.
Стальная балка безжалостно пропорола живот Шицая и торчала наружу из спины. Он был мертв.
Шаопин обнял бригадира и закрыл в темноте глаза. Горячая беспокойная кровь все текла и текла, марая уголь и становясь частью его черноты. Этот залитый кровью антрацит превратится однажды в бушующий огонь. Как странно, что мы до сих пор не знали, отчего он всегда вздымается ярко-алым…
Лэй Ханьи упал на колени и стал делать искусственное дыхание рот в рот. Надежды не было, но шахтеры, один за другим, сменяли его над бездыханным телом бригадира, надеясь оживить его. Наконец Ханьи молча махнул рукой, и люди оставили свои бесполезные усилия. Замначальника снова встал на колени и поцеловал своего старого соратника в лоб.
Во тьме воцарилась тишина. Откуда-то неслось постанывание крепи, дрожавшей под весом земли…
Шаопин вытер слезы с лица, поднял бригадира на спину и зашагал к выходу. Все последовали за ним, тихо выползая из штрека. Они пошли вниз, под уклон. Соцзы и другие шахтеры поддерживали бригадира за руки и ноги, чтобы он не ударялся о стены – травм и так было достаточно…
У вентиляционной двери Лэй Ханьи забрал тело. Он велел нескольким ребятам проводить его на поверхность, а Шаопина с остальными отправил обратно в забой.
То был приказ, которому нельзя было не подчиниться. Да, производство должно было продолжаться – на то она и шахта. Соцзы заартачился и стал требовать, чтобы ему разрешили проводить бригадира на-гора.
– Твою мать! – закричал Лэй. – Ты что, с голой жопой наверх поедешь?
Только тут все, включая самого Соцзы, заметили, что он по-прежнему был без одежды.
Когда раздался резкий звонок и тело бригадира поехало наверх, в забое, залитом его кровью, вновь загрохотал неумолчный конвейер…
Смерть на шахте была делом обычным. Она не вызывала чрезмерных потрясений и не останавливала общий ритм производства и жизни. Но для одного из маленьких двориков Речного Зубца это был почти конец света. Прежде здесь царило тепло и счастье, теперь в нем обитали жена без мужа и сын без отца. Их солнце зашло навсегда…
Несколько дней несчастная Хуэйин не вставала с постели: никак не могла поверить, что муж мертв. Неубранные волосы лежали по плечам, глаза были красными и опухшими, как от пчелиных укусов. Хуэйин вскакивала, едва заслышав малейший намек на движение дверной ручки: ей так хотелось, чтобы то был Шицай. Но во дворе было пусто – и она рыдала, медленно стекая по косяку. Маленький Минмин, вжавшись в ее ноги, рыдал вместе с ней.
Кусок не лез ей в горло, она готовила только для Минмина. Но на обеденный стол, как и прежде, ложились приборы Шицая. То было безнадежное ожидание. Хуэйин верила, что муж войдет однажды, чуть сгорбившись, как он делал это прежде, сядет с ними за стол, мазнет Минмина ладонью по голове и с улыбкой опрокинет свой стакан…
Нет, он никогда не вернется.
Она лежала на кровати, с горечью прижимая к себе несчастного сына. Днем ли, ночью – перед глазами была одна темнота. Во сне ей казалось, что ее сжимают, как прежде, его крепкие руки. Стоило проснуться, как она вся обращалась в слух – упорно ловя каждый шорох в надежде на чудо.