Сперва задумался об учебе. О плане поступить в училище Шаопин успел рассказать Сяося. После ее отъезда он в порыве энтузиазма раздобыл себе полный комплект экзаменационных пособий по математике, физике и химии.
Он смотрел на учебники, как баран на новые ворота. Все его старшие классы прошли в одной сплошной «революции». Пожалуй, то был главный удар, который культурная революция успела нанести по целому поколению. В стране повсюду не хватало специалистов среднего возраста. То был тектонический разлом, следы которого возникали тот тут, то там. Но жизнь, стремительно бежавшая вперед, требовала от людей все новых и новых знаний. Их потерянное поколение, скрепя сердце, было вынуждено выбирать одно из двух: или «повышать квалификацию без отрыва от производства», или оказаться на обочине жизни. Слава богу, люди наверху тоже осознавали всю серьезность проблемы – повсюду организовывались заочные университеты, курсы телеобучения, рабфаки и тому подобные инициативы, дававшие таким людям возможность учиться. Шаопин тратил каждую свободную минуту в шахте на повторение. Это было трудно – пожалуй, даже труднее работы в забое. Но через подобный труд душа обретала что-то новое. В молчаливой борьбе дух отрывался от каждодневной рутины и устремлялся все выше и выше. Шаопин, позабыв обо всем, погружался в мир формул, теорем и химических элементов.
Внезапно пришло письмо от Сяося, которое положило всему конец. Сперва оно показалось совершенно обычным. Там была привычная болтовня обо всем на свете, заверения в горячей любви и бесконечной тоске. В самом конце письма она вскользь упомянула, что один из коллег приударяет за ней. Больше всего Шаопина шокировало то, как она говорила об этом – совсем не нападая на своего неожиданного ухажера. Сяося прямо писала, что зовут его Гао Лан, что он с ними из одного уезда и что он внук какой-то «шишки» из ЦК…
На мгновение Шаопин почувствовал себя так, словно на голову ему свалился камень. Из глаз посыпались искры. Он небрежно бросил письмо в чемодан и вышел из общежития.
Шаопин бесцельно наворачивал круги по руднику, не зная, куда пойти. Все плыло, словно окутанное туманом. Здания были похожи на груды кубиков, наваленных озорной детской рукой. Вращалось не колесо подъемного шкива – нет, весь небосвод крутился, как безумный, перед его несчастными глазами.
– О боже, – пробормотал он.
Шаопин сам не заметил, как прошел по шпалам до самых холмов на восточной окраине рудника. Он стоял на краю поля, засеянного пшеницей, и отупело смотрел на дальние горы и размытую, неверную линию горизонта. Он закусил губу, в горле стоял ком. Шаопин снова вспомнил тот вечер, много лет назад, когда он вышел с баскетбольной площадки и добрел до реки. Растерянно смотрел Шаопин тогда на ее бегущие воды. И вот он снова стоит и мучается из-за проклятой любви. Жизнь опять заставляет его отыгрывать ту же роль. Жизнь моя, неужели так нужно?..
Под длинный гудок состав с углем пролетел мимо с востока на запад. Бодрый, мощный локомотив выплюнул облачко белого дыма, и Шаопин утонул в нем. Он чувствовал, как его погребают под собой колоссальные волны жизни… Утонешь ли ты в них? Только если успокоишься на самом дне.
«Нет, ты должен бороться, как прежде, ты должен идти вперед. Ты давно думал об этом с тоской и страхом и вывел самое трагическое заключение. Так почему бы не сойти до срока с этой коварной сцены? Ты по-прежнему останешься самим собой – что скажешь?» – грустно спросил он себя и тут же горько ответил: «Да».
Он никак не ожидал, что то, чего он так боялся, случится, причем так скоро. Этот день рано или поздно должен был наступить. Быть может, чем раньше – тем лучше.
Когда Шаопин дошел до крайней точки своих размышлений, он неизбежно обратился к другим вещам, что тронули его в письме. Ведь она написала, что любит его и скучает по нему! Может быть, это все еще так. Стоит ли ей верить?
Он усмехнулся. Эта насмешка была адресована не Сяося, а самому себе. Ты, замарашка, как ты можешь сравниться с репортером по имени Гао Лан? Хватит витать в облаках, ты просто смешон. «Конечно… ты достоин жалости», – сказал он себе, проглотив стоявший в горле комок.
Последний отблеск солнца исчез на горизонте, и небо, полное красноватых облаков, начало стремительно темнеть. Серые погасшие громады были похожи на груду пепла, что остается, когда пламя погасло.
В сгустившихся сумерках Шаопин повернул назад, исполненный болезненного ощущения невосполнимой утраты, и пошел по пустой тропе вдоль полотна в сторону рудника. Внутреннее ощущение времени напомнило ему, что до смены оставалось совсем немного. Он шел все время в гору и из-под опухших век глядел на знакомые огни впереди.