Той ночью Шаопин все же пришел к Цзинь Бо и рассказал ему все. В мыслях о собственных злоключениях они просидели до утра. На рассвете друг проводил Шаопина до автобуса.
Прошел почти год с тех пор, как Шаоань потерял все. Ему так и не удалось выбраться до конца из этой безнадежной дыры.
Но природа меняла все по заведенному – и вот опять наступила золотая осень. Двуречье обняли со всех сторон шумящие колосьями поля. Не сдерживая радости, хлеборобы звонко выводили бойкие припевки. В каждом дворе с утра до ночи не смолкал стук молотящих цепов. Обжоры уже готовили, как на Новый год: жарили масляные лепешки, делали тофу, укладывали в пароварку пшенные булки. Сладкий запах плыл над деревней. Даже люди вроде бывшего замбригадира Фугао, кому вечно не доставалось ничего вдоволь, находили время засунуть в рот пару сладких фиников.
То было время обилия и чревоугодия, время нового, свежего урожая. Двуречье погрузилось в редкостный мир. Его обитатели, поглаживая круглые животы, были проникнуты редкостной благостью. При встрече они раскланивались с улыбкой, справлялись о том, кто в этом году сколько собрал. Хвастливые бабы бегали по соседям с гостинцами, расхваливали свою хозяйскую удачу. Вся деревня была погружена в атмосферу радостного волнения и процветания.
Только семья Сунь ходила как в воду опущенная. Урожай у них был ничуть не хуже, чем у других деревенских: Шаоань трудится целый год, как проклятый, и зерна собрали с лихвой. Он всегда был лучшим работником во всем Двуречье. Если бы он работал только на земле, то, без сомнения, мог бы собирать куда больше, чем все остальные. Но обильный урожай не избавлял его от тревожных мыслей. Даже если продать всю солому, что осталась на поле, это не покроет и части огромного долга. Кредит в десять тысяч никуда не делся, а проценты по нему набегали каждый месяц. Шаоань по-прежнему был должен деревенским. Едва такие, как он, оставались без промысла, снабжавшего их живыми деньгами, как деньги начинали уплывать из рук. Да и на чем было делать деньги? Оставалась одна земля.
Как говорится, у бедняка и жизнь несладка. За год Шаоань погрузился в страшное уныние. Ничего не осталось от прежнего настроя. Он совсем не был киногероем, из тех, что борются до последнего. Чем сложнее борьба, тем решительнее шагают они вперед под величественную музыку. Шаоань не был тем условным образцом «революционера», что в трудные времена подкрепляет свои силы «революционным духом». Он был обычным деревенским парнем, даже не членом партии. Все, что Шаоань мог пока сделать, – это улучшить немного свою жизнь да мечтать помочь тем, кто был еще беднее его, хотя бы купить удобрения для выращивания сельхозкультур. Для Двуречья это было уже немало. Даже секретарь партячейки, не говоря уже о простых партийцах, не задумывался о подобных вещах. Товарищ Тянь крайне наглядно продемонстрировал всем окружающим, что те лозунги, что он выкрикивал во время кампании «сельское хозяйство должно учиться у Дачжая», все эти «Благополучие для каждого односельчанина!» и тому подобные слова, были чистой воды пустышкой. Конечно, товарищ Тянь был сейчас совсем не то что раньше, и семейные дела детей никак не добавляли ему здоровья. Нечего и говорить о постыдном равнодушии этого человека к интересам своих земляков.
Шаоань хотел помочь нуждающимся вовсе не из желания стать «руководящим деятелем» или чем-то подобным. Им двигали доброта и сострадание. Конечно, он не забывал и о возможности развивать собственное дело.
Но теперь все желания были напрасны. Причиной безнадежного уныния Шаоаня стали не только страшные долги и невозможность отыграться, но и давление пересудов. Злорадство и издевки Футана и ему подобных, конечно, были неизбежны. Но еще болезненнее оказалось для него то подозрительное отношение, которым встречали теперь Шаоаня люди, прежде ему доверявшие. Они уже не уважали его так, как раньше. И дядька, и многие другие откровенно хамили ему и в беседе напускали на себя вид умудренных сединами старцев.
Только один человек ничуть не изменился. То был глава второй бригады Цзюньу. Порой они с Шаоанем встречались в поле, и старик Цзинь не упускал возможности хоть как-то его поддержать. Бывший бригадир сохранял свои прежние отвагу и хитроумие, несмотря на множество бед, выпавших на его долю. Он считал себя в праве не стесняться в выражениях – о ком бы ни шла речь. Цзюньу и Шаоань ощущали глубокую духовную связь, не чуждую и людям образованным, и простым землепашцам. Стоило Шаоаню поговорить с Цзюньу, как на сердце становилось веселее.
Но добрые слова старого Цзиня, в конечном счете, не могли решить ни одну из его проблем. Сам заварил – сам и расхлебывай. После краткого мига спокойствия опять подступало бесконечное страдание…