Совсем добивало Шаоаня то, что жена вынуждена была страдать вместе с ним. С первого дня замужества она ни минуты не жила в довольстве и счастье. Даже в самые благополучные первые годы их кирпичного предприятия душа ее пела, но тело едва передвигало ноги от усталости. Теперь же усталость никуда не делась – к ней просто прибавились новые тревоги, сдобренные необходимостью утешать и поддерживать Шаоаня. В кого ты превратился, умник? Разве ты подарил своим родным счастье? Нет, ты затащил их в пучину отчаяния – да еще хочешь, чтобы они с тобой нянчились.
И все же лишь в объятиях жены на него снисходил минутный покой. После всех трудов и страданий дня, едва тушили свет, он, как обиженный ребенок, зарывался лицом в ее теплые руки, принимая ласку и утешение. В душе тонко чувствующего Шаоаня мешались в такие секунды все прошлые моменты его общности с женщинами – женой, матерью, сестрами. Нежные женские объятия – это тихая гавань, это младенческий свивальник, всепрощающие мощные объятья, что, как земля, утешают раненые души и дарят им тепло, радость и силу вновь восстать навстречу всем ветрам.
Но в объятиях жены Шаоань чувствовал нечто гораздо большее. Он не мог бы выразить словами, сколько важна была для него ее забота. Он сливался с ней не только плотью, но самой жизнью, душой. То была великая любовь, прораставшая из общего дела, из общих невзгод и тягот. Она сильно отличалась и от чувств Шаопина и Сяося, от привязанности Жунье к Сянцяню, и, конечно же, от того, что испытывал Жуньшэн к Хунмэй. Их любовь была лишена подъемов и спадов, словом, колоссальных волн на поверхности того океана безбрежной нежности, что собрался по капле из пролитых ими пота и крови…
Вдобавок ко всему маточная спираль Сюлянь дала сбой. Она опять забеременела. Ребенок появился, прямо скажем, не ко времени – но жизнь часто отпускает такие глупые шутки.
– Нам придется избавиться от него… – сказал Шаоань жене, вложив в эти слова всю свою боль и нежность. – Сама понимаешь, как у нас обстоят дела. Даже говорить не стоит. Боюсь, мы не сможем поднять еще одного малыша. И потом, мы не проходим ни по какой квоте, второго ребенка нам не зарегистрируют. Что нам делать с ним потом без документов?
– Нет, я хочу этого ребенка! Я всегда мечтала о дочери. Как бы ни было тяжело и трудно, я не боюсь. Я сама его вытяну, можешь быть уверен… Тоже мне! «Придется избавиться»! Чучело ты бессердечное! Как ты можешь так говорить? Лучше убей меня, чего уж там. Не зарегистрируют – и не надо. Все равно китайский гражданин. Что они сделают? На Тайвань вышлют?
– Так Тайвань тоже китайский… – горько улыбнулся Шаоань.
Сюлянь было не переспорить. Пришлось смириться с тем, что на будущий год в семье будет уже четверо. Шаоань тоже надеялся, что родится девочка. Как говорится, будет в жизни два цветочка, если в доме сын и дочка. Молодые лежали под одеялом и развлекались тем, что придумывали имя для будущей дочери. Пока что они звали ее «Ласточкой» – в пару к их обожаемому «Тигренку».
Беременность жены на самом деле только добавила Шаоаню проблем. В семье вот-вот должен был появиться лишний рот. Конечно, он был уверен, что сможет прокормить детей, но Шаоань чувствовал, что его отцовские обязанности не исчерпываются только этим. Он должен добиться чего-то в жизни, должен заставить детей ощутить, что тот, кто растит их, силен и крепок. Он жаждал, чтобы им гордились. Вспоминая собственное детство, Шаоань больше всего на свете боялся, что дети будут видеть одну его кислую, замордованную физиономию. Он не допустит, чтобы они чувствовали себя в чем-то обойденными и обиженными – он обеспечит им нормальное образование, крепкое здоровье, духовное развитие. Весь его сложный жизненный опыт говорил об этом. Все зависело от него – а, по сути, от того, каким он окажется в этом полном опасностей мире.
Если ничего не изменится, дети принуждены будут страдать вместе с ним. Он знал, что сын, без пяти минут первоклашка, уже считывает все тревоги родителей, которых целый год не отпускает беспросветная тоска. В его возрасте Шаоань сам понимал очень многое. Бедственное положение семьи не составляло для него особой тайны.
Шаоань мучился невыразимо. Как человек хоть сколько-нибудь образованный он глядел на проблемы более глубоко, чем другие деревенские. Но из-за этого и страдания его, конечно, были куда глубже…
Собрав бóльшую часть урожая, Шаоань порой ездил на рынок в Каменуху. Делал он это, в основном чтобы развеяться, а заодно продать на пыльных улицах поселка картошку и тыкву со своего огорода – выручить немного мелочи на повседневные нужды. Долги по-прежнему были при нем, но и обычных бытовых трат никто не отменял.
И вот, пока он вяло плелся домой с рынка, волоча на себе баллон с керосином, перед ним внезапно затормозил большой грузовик, ехавший со стороны Рисовского. Из кабины выскочил и протянул ему руку улыбающийся мужик. Шаоань сразу узнал его: это был известный «скромник» Ху Юнхэ, с которым он познакомился в уезде еще в восемьдесят первом.