Подарки от гостей уже лежали грудой на больших столах перед залом, – пестрые, яркие, броские – они заполняли их до краев. Футан выбрал ничем не примечательное место, положил одеяло и вернулся за стол.
Жунье, опустив голову, сидела рядом с Сянцянем перед столом для почетных гостей. Голова кружилась, в глазах рябило. Она даже не понимала, где она. Чувствовала только жестокость судьбы, только горечь похоронного обряда. Жунье хоронила свою юность…
Она опустила голову еще ниже и слегка прикрыла глаза. Сквозь гудящий шум издалека донесся добрый, знакомый голос…
В этот момент ее воображение под белым парусом понеслось в далекое детство и остановилось в теплой гавани памяти. Она вспомнила, как на едва освободившихся от снега солнечных склонах Двуречья они с Шаоанем грязными ручонками выкапывали корни кислицы и ели… Как бежала летом речка, лазурно-синяя, чистая, а они скакали в ней совершенно голые, счастливые и мазали друг друга жирным илом… Как осенью обсыпáло гору ярко-алыми кругляками китайских фиников и Шаоань карабкался босиком по уступам, чтобы набрать ей целую груду… Хотя зима была холодной и унылой, сердца их согревались теплом, пока они шли рука об руку по речному льду, проходили сквозь облетевшие рощицы на Храмовом холме, пробегали по мостику и искали битые куски фарфора на Цзиневой излучине… Битые… Все было разбито…
– Пропустите! Уф, чуть не поскользнулся…
– Пять разбойничков! Шестерочка-удача![33]
– Выпьем!
– Ешьте, ешьте, не стесняйтесь…
– Берите!
– Ха-ха-ха…
Сквозь шум, сносивший ее, как наводнение, плыл, раздирая душу, знакомый напев…
Шаоань и Сюлянь были женаты уже почти десять месяцев, но страсть их пылала, как в первый день.
Шаоань был очень доволен своим браком. Он все больше и больше привязывался к большеглазой шаньсийской девчушке. Всякий раз, возвращаясь после утомительного дня в горах в свой маленький дом, под своды пещеры, Шаоань погружался в ласку, бесконечное тепло и наслаждение.
Вскоре после замужества, несмотря на все уговоры домашних, Сюлянь начала работать в поле. Сначала она вместе с мужем сажала в бригаде зерновые. Когда урожай был убран, все деревенские отправились строить плотину и террасировать склоны. В работе Сюлянь оказалась ничуть не хуже Шаоаня и вскоре заслужила похвалу всей деревни. Она была трудолюбивой и работала на совесть. На новую свойственницу целый год были обращены взгляды соседей. Постепенно все пообвыклись и часто подшучивали над молодыми.
Вечером после работы они ужинали дома и укрывались в своей пещерке. Сюлянь разводила огонь, чтобы согреть кан, и грела воду, чтобы вымыть лицо и ноги. Из крестьян обычно никто не мылся в конце дня, но Сюлянь была намерена исправить это. Шаоань отвык укладываться в постель, не умыв лица и не попарив ног. Без этого он теперь не мог уснуть – вот поди ж ты!
Не успевал он раздеться, как Сюлянь, убравшись в доме, первой ныряла под одеяло – грела постель для Шаоаня. Сюлянь была чувственной и горячей, она каждую ночь укладывала Шаоаня с собой под одно одеяло. Он сперва никак не мог привыкнуть, а потом пристрастился.
Поскольку они ели из общего котла со всеми, то дома не разводили огня. Разве стоило разжигать очаг ради их убогого пайка? Правда, после холодных рос мать велела им забрать из дома несколько старых тыкв. Пока грелся кан, Сюлянь успевала сварить немного тыквенной похлебки, и они оба съедали перед сном по миске горячего супа.
Когда настала зима, ночи стали длиннее, и они перестали ложиться спать сразу как скрывалось солнце. Сюлянь зажигала лампу – латала одежду, шила тапочки и носки. Шаоань сидел на корточках перед каном, замачивал кукурузу, прял шерсть. Холодный ветер надрывался за окном, но в доме было тепло, безмятежно, спокойно. По временам они переглядывались и улыбались невольно друг другу, передавая взглядом глубину своих чувств. Порой Сюлянь замирала с шитьем в руках и долго-долго глядела на мужа. Когда он сворачивал самокрутку, она тут же подскакивала, как девочка, и протягивала зажженную спичку. Тогда они бросали работу и, обнявшись, безмолвно сидели на кане, словно слушая биение сердец друг друга.
Они не разлучались ни на секунду, но – неизвестно отчего – Сюлянь никак не могла забеременеть. Втайне от всех они съездили обследоваться в Каменуху. Доктор сказал, что оба совершенно здоровы и рано или поздно все получится, беспокоиться не нужно. Подумаешь, подождать годик – другой – зато хоть поживете в свое удовольствие.
Шаоаню порой досаждала избыточная забота Сюлянь. Всякий раз она сгружала ему в миску всю гущу. А ведь в семье он был далеко не один – вон, семеро по лавкам; в каше и так одна жижа, если отдавать все Шаоаню, остальные будут сидеть над пустыми плошками. Это было уже слишком. Шаоань не мог вынимать куски изо рта у стариков-родителей, у сестры, которая каждый день таскалась на уроки в Каменуху, у едва живой бабушки, лежавшей пластом на кане.
Он намекнул жене, что так делать нельзя. Они молодые, крепкие ребята – нужно уважать стариков и заботиться о младших.