– Не вопрос. «Справочную информацию» могу присылать тебе раз в неделю. Ты просто складывай у себя. Разные газеты, говорят, вроде есть у нас в школе. Как бы там ни было, не переставай читать. Я страшно боюсь, что через пару лет ты станешь совершенно другим – будешь говорить только о том, где достать денег, будешь бродить по рынку в Каменухе с торбой на плече, размышляя, как бы урвать доброго поросенка, будешь цапаться с соседями за вязанку дров или яйцо. Перестанешь чистить зубы, а книжки пустишь на растопку…
Шаопин поднял голову и засмеялся так, что изо рта чуть было не полетела еда. Вот так Сяося!
– Нет уж, спасибо, – произнес он, отсмеявшись, и сразу посерьезнел. – Даже представить себе не можешь, как мне тошно. Не знаю отчего, но теперь мне хотелось бы оказаться в гораздо более суровом месте. Чем дальше, тем лучше – можно даже в снегах Арктики, или на суровой Аляске – ну, как в рассказах у Джека Лондона…
– Ты меня восхищаешь, – Сяося глядела на своего порывистого товарища страстным и ободряющим взглядом.
– Это не ради славы или, там, чтобы разбогатеть. Не знаю отчего, но я чувствую огромную силу в теле и в сердце. Я мог бы взвалить на себя тяжелую ношу, я мог бы жить в отрезанном от мира месте, я мог бы идти и идти, не сворачивая с пути… Я мог бы броситься в огонь на пожаре, куда не смеет отправиться никто другой, был бы готов сгореть заживо… Скажи, это странно? Не знаю, почему так. Просто так чувствую. Конечно, меня убивает мысль, что в деревне придется жить, положа зубы на полку. Но, боюсь, я стал бы мучиться и в достатке. Если честно, несколько лет назад у меня не было таких странных идей. Но теперь… Не знаю, почему, не знаю, правильно ли это…
– Категорически правильно, – сказала Сяося с улыбкой. Они сами придумали такую формулу, которая часто проскальзывала в речи обоих.
Сяося с Шаопином проболтали в столовой очень долго. Они договорились обязательно встретиться – Сяося собиралась наведаться в Двуречье, а Шаопин планировал приехать в город. Обоим было неловко намекнуть, что можно присылать друг другу письма.
Уже в школе Сяося подарила Шаопину на память желтую походную сумку с карманами, которую купил по ее поручению отец в столице провинции. Шаопин же подарил ей хорошенький блокнот в черной кожаной обложке.
В деревне говорят: насильно мил не будешь. Когда Сянцянь женился, он на своей шкуре почувствовал смысл этой фразы. Сразу после свадьбы начались его муки. Он был как вдовец при живой жене. Такая жизнь была хуже холостяцкой – да, холостяк лишен женского тепла, но и избавлен от бабьих мук.
За несколько месяцев брака Сянцянь исчерпал все свое красноречие – он умолял, просил, вставал на колени, но Жунье не желала ложиться с ним в постель. Каждую ночь, не снимая одежду, она укладывалась спать на отдельной маленькой тахте у стены, а Сянцянь оставался совершенно один на их прекрасной двуспальной кровати. Они жили как незнакомцы в одном гостиничном номере. Сянцянь падал в постель и плакал. Ему хотелось кричать в голос, хотелось крушить все, что попадется под руку…
Сперва он думал, что Жунье стесняется. Наверное, все девушки такие. Поэтому он смирился с ее сопротивлением и даже стал винить себя в поспешности. Он заставлял себя покорно укладываться на большой кровати. Он думал, что, может быть, через некоторое время он завоюет ее участие. Сянцянь терпеливо ждал этого дня…
Несмотря на то, что его родители были крепкими кадровиками, Сянцяню чужды оказались их политические амбиции. Ему нравилось выполнять простую физическую работу и делать это в собственное удовольствие. Ребенком он сходил с ума по автомобилям. Ему казалось, что с ними можно объездить весь мир и никто не будет указывать тебе, что делать. Хочешь ехать – едешь, хочешь остановиться – паркуешься. Сжимая руками руль, можно следовать своим желаниям и управляться с любой машиной, как с послушной овечкой. Бродячая жизнь шофера была тяжелой, но веселой и яркой.
Когда Сянцянь окончил среднюю школу, отец хотел, чтобы он пошел работать в уездном ревкоме, но тот заартачился. В итоге стал помощником старого водителя снабженческо-сбытового кооператива. Он показал себя сообразительным и способным парнем. Выносливости ему было не занимать. Уже через год он получил водительское удостоверение и стал ездить сам. Мечты осуществились, Сянцянь был опьянен открывшимися возможностями. Он относился к своей машине добросовестно и был готов даже пропустить обед – лишь бы отмыть в ней каждый винтик. Машина была для него живым существом. Как любитель лошадей, едва завидевший верхового коня, он, подходя к машине, задыхался от трепета и волнения и с нежностью касался ее стального бока.