– Сэкономила три с половиной юаня от пособия за прошлый месяц…
– Зачем тратишь попусту?
– Забыл, что ли? Сегодня у тебя день рождения!
Шаоань присел на корточки и долго не произносил ни слова. Безмолвно смотрел он на свою любимую сестру и ее потертую одежду. Глаза щипало от влаги.
Лансянь наложила ему большую миску тушенной с мясом капусты и протянула две белые булочки. Шаоань боялся сглотнуть.
– Не трать пособие. А то, гляди, все спустила на еду. Лучше бы я купил нам что-нибудь на рынке…
Каждый день Шаоань вскакивал еще до рассвета, запрягал мула и спешил на завод грузить свои кирпичи. Когда он заканчивал первую ходку, город еще спал.
Он привязал к оглобле веревку и теперь, опоясавшись, тянул тележку вдоль по тихим, холодным улицам бок о бок с мышастым мулом. На ровной дороге он обычно не прикладывал особых усилий, мул вытягивал сам. А вот когда дорога шла вверх, Шаоань брал всю нагрузку на себя, чтобы облегчить работу своей бесценной скотины. От перекрестка до средней школы бежал большой крутой склон, и тут он часто вкладывал всю мощь крепкой спины в движение груженой телеги, едва не распластываясь по земле. И мул, и Шаоань обливались потом. Они дышали тяжело, как кузнечные мехи. В это время перед его внутренним взором невольно появлялись сгорбленные фигуры бурлаков на Хуанхэ, стлавшиеся по каменистой дороге, напрягая ноги и мощные руки…
Каждый день был похож на предыдущий. Шаоань и его мул возили кирпич до самого октября.
Перед сном на стене слева от входа он рисовал ногтем полосочку, а справа – писал, сколько заработал за день, сколько потратил и что получилось в итоге. Полосочек становилось все больше, и сумма справа тоже росла. Шаоань чувствовал радость и долго не мог заснуть…
Время большими шагами шло вперед. Настал восьмидесятый год. С конца февраля до начала марта, еще до посевной, система производственной ответственности, заменившая бригады, охватила все Лессовое плато. Несмотря на неизбежные вздохи о том, что «страна разваливается», никто уже не мог остановить это веление времени.
Когда пришла новая система, в Двуречье начался беспорядочный дележ коллективной собственности. Заместитель главы коммуны Гэньминь приехал в деревню разбираться со всем на месте. После почти полумесяца суматошного наведения порядка замначальника Лю вернулся в коммуну, а в деревне заработало новое устройство. Жизнь изменилась кардинальным образом. Для семьи Юйхоу все стало не так, как прежде. Шаоань теперь был при деньгах – Сюлянь хотела тут же потратить их на новый дом, но Шаоань решил пустить заработок в дело и открыть маленькое кирпичное производство.
Когда жизнь семьи и деревни изменилась, Шаопин погрузился в душевные страдания. Все классы старше шестого расформировали, и три года его учительства закончились. Теперь его ждала неизбежная работа в поле.
Но страдал Шаопин не только от этого. Раньше ему и голову не приходила возможность избавиться от клейма своего социального происхождения. Крестьянин должен крестьянствовать – что тут скажешь? Разве такие же ребята, как он, не занимаются по всей стране простым физическим трудом?
Однако он не мог не страдать. Корнем этого страдания было его пробуждающееся ощущение собственной независимости. В краткие минуты одинокого отдыха на поле, он ложился лицом вверх на желтую землю, подложив под голову руки, глядел на высокое голубое небо и медленные белые облака. В горах было тихо – ни шороха. Можно было услышать, как пульсирует кровь в висках. В такие моменты его память устремлялась вновь и вновь к прежним временам. Он вспоминал Каменуху и уездный город… Несмотря на голод, на все скорби тех лет, они казались ему самым прекрасным временем его жизни. Время от времени Шаопин вспоминал одноклассников: Цзинь Бо, Янминя, Хунмэй, Сяося, Юйин… Каждый из них шел теперь своей дорогой.
Всякий раз, вспоминая о Сяося, он чувствовал тоску и горечь. С тех пор как она поступила в вуз, он больше не писал ей писем. Это было его осознанное решение. Зачем сохранять эту связь? Они пробирались по жизни тропами, которым не суждено было пересечься. Последнее письмо, которое Сяося послала ему, было из педагогического училища в округе. Шаопин не ответил – и никогда больше не получал от нее вестей. Их отношения закончились. Для него это был конец целого жизненного этапа…
Один он лежал под вечным небом на вечной земле, и из глубин его сердца поднималось прежнее сильное желание: он не мог спокойно жить в деревне всю жизнь – он чувствовал каждую секунду, как что-то вдали зовет его. Шаопин бредил дальними странствиями. Что ждет его там, за пределами? Он не мог представить. Одно можно было сказать наверняка – будет сложно. Ничем не вооруженный, беззащитный, он будет обречен на жизнь перекати-поля.