– Ты должен обсудить это с братом. Я уже старый, дальше жить вам. Но я очень боюсь, что случится что-нибудь страшное…
Шаопин серьезно, растроганно кивнул.
Сажать закончили после полудня, потом сразу вернулись домой – совсем не так, как в прежние времена, когда из бригады никого не отпускали до темноты. До ужина оставалось еще много времени. Они собрались и пошли на окраину деревни, где стояла мастерская Шаоаня, чтобы подсобить ему.
Шаоань с женой бегали, как заводные. Был ключевой момент обжига. Шаоань подбавлял угля и выгребал золу из третьей печи, не переставая бегать к первой, куда нужно было загружать необожженный кирпич. Стояли нежаркие дни, но Шаоань носился в одной безрукавке, лицо его было черным, как у судьи Бао[39]. Полотенце вокруг головы Сюлянь было как у трубочиста. Она мешала глину железной лопатой.
Когда появились Шаопин с отцом, работа заспорилась. Старый Юйхоу стал поддерживать огонь вместо Шаоаня, и тот занялся заготовками. Шаопин мешал кирпичную массу, а Сюлянь подбавляла глины. У них получился гармоничный, слаженно работающий коллектив. И вот – из двух печей вышло больше десяти тысяч высокопрочных синих кирпичей, теперь возвышавшихся ровными рядами на краю земляной площадки, как две длинные синие стены. Кто из деревенских не завидовал их подъему? С ума сойти, как только парню старика Юйхоу пришло в голову сделать свой «заводик»?
Когда стемнело, Шаоань отослал родных ужинать. Ему еду приносила из дома Сюлянь – он приглядывал за печами и не мог уйти. Отец и невестка ушли, а Шаопин все копался и не спешил возвращаться домой. Сперва он помогал брату докладывать уголь, а потом пустился рассказывать ему, запинаясь, обо всем, что было у него на душе. Шаоань был так удивлен, что сначала даже не знал, как реагировать.
– Ты что, взбесился? – сердито сказал он. – И так крутимся дай-то бог, рук не хватает, как можно слоняться непонятно где?
Слоняться! Это слово больно ударило Шаопина в самое сердце.
– Я не собираюсь слоняться – я еду для дела.
– Какого дела? Разнорабочим горбатиться? Ты же не ремесленник. Заработаешь за день один – два юаня максимум, даже брюхо набить не хватит, так стоит ли мучиться? А дома нас четверо работников: я, ты, отец и моя Сюлянь – можно растить хлеб, можно делать кирпич, ну, чем не хорошо?
– Мне уже двадцать лет, я могу делать что-то свое.
Шаоань никак не мог взять в толк, что имел в виду брат: разве сейчас он не делает что-то свое? Он вдруг резко почувствовал, что брат стал взрослым, и больше Шаоань не мог вести себя как непререкаемый авторитет – так было раньше, а теперь Шаопин вырос… Шаоань должен был бы радоваться, но в сердце отчего-то была грусть. Он давно понял, что брат совсем не такой, как он. Теперь же он осознал: пусть он не хочет, чтобы брат уезжал – отговорить того будет трудно.
Братья какое-то время молчали, сидя на корточках на краю земляной площадки. Один из них сжимал во рту самокрутку и истово курил. Небо уже было темным, в далекой деревне горели размытые огни. У Цзиневой излучины чья-то жена громко звала ребенка идти домой спать. Речка голосила, выводя неустанный распев…
Шаоань больше не спорил с братом. Он грустно сказал:
– Делай, как знаешь. Ты теперь взрослый, а я… – Слова не шли на ум.
Шаопину тоже стало горестно.
– Когда я уеду, вам с отцом станет тяжелее… – протянул он.
Шаоань тихо вздохнул:
– Если ты взаправду хочешь уехать, не беспокойся о нас. Ты там будешь один, безо всякой поддержки – вот о чем надо беспокоиться. О домашних не переживай. Есть я…
Шаопин был безмерно благодарен брату.
Через пару дней он решил поехать в округ. Мать выстирала его ветхую постель, Шаоань достал пятьдесят юаней и, не слушая возражений, сунул ему в руку. Шаопин согласился взять только пятнадцать. Он знал, что его семье сейчас нужны деньги и не хотел брать так много. И потом, он собирался полагаться на себя самого.
В ночь перед отъездом он собрал вещи и завернул их в черное войлочное одеяло из бараньей шерсти. Оно осталось от Ланьхуа, после того как она вышла замуж. И тут, и там пестрели заплаты. Из трех кусков пеньковой веревки он связал одну длинную и обмотал ей свой нехитрый багаж.
Шаопин лежал на кане в полусне, не раздеваясь. Назавтра он должен был уйти в далекий мир, где его ждало неясное будущее. Он чувствовал только трепет, от которого колотилось сердце. По горячим ладоням бежал пот…
Забывшись сном, он угадал, как кто-то легонько гладит его по волосам. Он знал, что это была рука отца. Тот стоял у кана, держа в руке выцветшую желтую сумку, с которой Шаопин ходил в школу.
– Я попросил Хайминя починить сломанную молнию. Он сказал, что если вдруг засбоит, нужно просто потереть мылом…
Сглотнув ком в горле, Шаопин кивнул.