Когда обо всем уговорились, Шаоань почувствовал, как легко ложатся на дороге удаляющиеся шаги. Только тогда он начал замечать, что происходит по обеим сторонам улицы. Магазины еще работали, повсюду галдели шумные толпы. Витрины переливались всеми цветами радуги. Девушки первыми сбросили зимнюю толстую одежду и надели яркие свитера и водолазки. Сжимая в руках модные сумочки, они несли свои гордо поднятые груди сквозь толпу. На тротуарах качали соцветиями белые акации. Их аромат наполнял город.
Тело Шаопина словно бы избавилось от тяжелого, твердого панциря, а руки и ноги наполнились гибкой упругостью. Он чувствовал, как весенний ветерок овевает кожу с нежностью касающейся лица ладони. Сердце наполнялось радостью. Наконец-то у него была «работа»!
Шаопин дошагал до дома секретаря. Жена секретаря оказалась сообразительной и расторопной – казалось, что она заправляет по крайней мере половиной всех дел в доме. Она провела Шаопина внутрь и отправила его в комнату, где жили работники, а потом позвала родственника, который заведовал стройкой, и представила ему нового человека.
Комната была выстлана пшеничной соломой. На ней лежало восемнадцать расстеленных скаток – яблоку негде упасть. Шаопину пришлось ложиться у самой двери.
После обеда он принялся за работу. Конечно, самую тяжелую – таскал на себе камни из карьера на середину склона.
С камнем килограммов в пятьдесят, тащась по крутому откосу, невозможно было даже распрямиться под тяжкой ношей каторжанина. Шаопин чувствовал себя тягловой скотиной. Он никогда не работал так тяжело, но стиснул зубы, лишь бы не отстать от других. Шаопин знал, что для наемного работника-отходника первые три дня самые важные. Если начать проседать с самого начала, тебя уволят. У моста на востоке полным-полно желающих занять твое место.
Всякий раз, когда он поднимался на холм с камнем на спине, сознание едва не покидало его. Неподъемный камень почти придавливал Шаопина к земле. Пот бежал по лицу ручьями, но он не мог отереть его. Глаза щипало от соленых капель. Он шел, полуприкрыв веки. Ноги тряслись, грозились вот-вот подломиться. Ничего не существовало, кроме мысли, бившейся в одной точке: идти вперед, дотащить этот чертов камень до пещеры, вырытой в лессе. Каждый раз это было почти недостижимой и великой целью.
Через три дня Шаопин изуродовал себе всю спину. Он не мог видеть, что творится там сзади, но саднило так, как будто драли щеткой. Руки опухли, кожа истерлась и стала, словно прозрачная бумажка. Сквозь нее проглядывали тоненькие сосуды. Брать ладонями новые щербатые камни было больно, словно обнаженное лезвие.
Ночью все тело горело огнем. Во сне ему мечталось о прохладе, которая погасила бы охватившее его пламя.
Несмотря на невыносимую боль, Шаопин был благодарен судьбе, что его не выгнали на излете третьего дня. Он преодолел первый рубеж. Но после этого ничего не изменилось. Он продолжал, стиснув зубы, нести свое бремя изнурительного труда. Шаопин не задумывался, зачем он должен мириться со своими страданиями. Ради полутора юаней? И да и нет. Он думал, что наконец-то живет своей жизнью…
Ночью спина болела так, что он мог лежать только на животе. Пока другие спали, Шаопин задирал одежду, чтобы прохладный ветерок успокоил жар его изодранного тела.
Однажды он почувствовал, как кто-то мягко трогает его голову. Шаопин испуганно открыл глаза и увидел женщину, сидевшую на корточках рядом с ним. Он узнал жену секретаря и быстро опустил рубашку, прикрывая спину.
– Кем ты работал раньше? – шепотом спросила она.
– Я… трудился, как все, в поле, – промямлил Шаопин.
Жена секретаря покачала головой и сказала:
– Нет, давай честно.
Шаопин знал, что не сможет ничего скрыть от неожиданной ночной гостьи. Он отвернулся к стене и сказал:
– Я был учителем в деревне…
Жена секретаря молчала. Потом он услышал, как она вздохнула и ушла.
Шаопин больше не мог уснуть. Он смотрел сквозь открытую дверь на яркую луну. Тишину ночи прорезал далекий гул трактора… Шаопин подумал: может быть, завтра его выставят на улицу – где он тогда станет искать новую работу?
Но на следующий день, к немалому удивлению Шаопина, его не только не выгнали, но, наоборот, дали работу из «хороших» – поставили сверлить шпуры. Новая работа, конечно, была много проще. Обычно за такую легкотню отвечали родственники или друзья прораба. Не стоит и говорить, что другие разнорабочие, таскавшие с ним камни, были удивлены его неожиданным «повышением».
Шаопин в глубине души знал, что причиной тому было сострадание хозяйки. Его до слез тронула ее доброта. Конечно, хорошо было перейти на легкую работу, но еще важнее было для него почувствовать тепло человеческого сердца.
Через полмесяца Шаопин постепенно привык к своей новой жизни: на спине появились сухие струпья, боль притупилась, стала не такой острой, как вначале. Кожа на руках опять отросла, и касаясь камня, он больше не чувствовал его остроты.