Когда притащили камни, Шаопин обнаружил кровавый след на том куске, что тащил его дядька. По деревенским поверьям, те камни на новый дом, что укрепляли проход, открытые всем ветрам, должны были быть свободны от всякой скверны – особенно следовало избегать крови. Шаопин не был суеверен, но семья Цао ему очень нравилась – он подумал, что помещать испачканный кровью камень в такое «ответственное» место как-то некрасиво.
Пятна никто не заметил. Должен ли он сказать о нем секретарю, который оживленно жестикулирует рядом? Дядька Ма определенно будет недоволен. Но если он промолчит, его будет мучить совесть.
В это время один из мастеров подхватил испачканный камень и собирался водрузить его на место.
– На этом камне кровь… – вырвалось у Шаопина.
Лицо секретаря Цао внезапно и страшно изменилось. Он, очевидно, знал, кто нес камень на спине. Секретарь тут же крикнул вниз, чтобы принесли ведро воды, и сам вымыл булыжник. Это было таинственное, магическое действо. Все остановили работу и молча смотрели на неожиданную сцену.
Шаопин увидел, что дядька Ма, стоявший сбоку, покраснел и зло уставился на него. Шаопин знал, что разозлил его, но не жалел об этом.
Когда укрепили вход, работа была почти закончена. Хозяева устроили роскошный ужин для всех мастеров. Потом стали считать деньги. Рабочие толпились в старом доме секретаря. Тот, сверяясь с записями, щелкал косточками счетов. Его жена, сжимая небольшую лакированную шкатулку, сидела рядом. Когда секретарь подсчитывал нужную сумму, она доставала деньги из красной шкатулки, послюнив пальцы, трижды пересчитывала их и отдавала работнику. Получив плату, тот жал руку хозяину, тут же забирал свою укладку и уходил восвояси. Работники спешили к мосту в районе Восточной заставы, чтобы проверить, смогут ли они найти в тот же день новое место работы. Никто особо не церемонился и не прощался как-то по-особенному. После постройки дома хозяин и его наемные работники становились друг другу совершенно чужими.
Шаопина рассчитывали последним. Все другие уже разошлись. Он уже подсчитал в уме, сколько ему причиталось. За вычетом дождей выходило ровно пятьдесят дней. По полтора юаня в день, всего семьдесят пять юаней. Из них он взял десятку авансом, и теперь должен был получить шестьдесят пять.
Когда жена секретаря отдала ему деньги, он пересчитал их и обнаружил, что ему дали девяносто. Шаопин немедленно отсчитал двадцать пять и сказал:
– Тут больше, чем нужно.
Секретарь Цао взял его за руку:
– Нет. Я платил тебе по двушке в день.
– Возьми их, – вставила жена секретаря. – Ты нам нравишься, стыдно было бы платить тебе по полтора.
– Не могу, – мужское упрямство не давало Шаопину принять этот подарок. – Мое слово крепкое. Я сам предложил работать за полтора, и я не могу взять эти деньги.
Отведя руку секретаря, он положил двадцать пять юаней на краешек кана, а потом отложил еще пять из тех, что оставались в руках.
– Мне повезло в первый же раз встретить такого хорошего хозяина, как вы. Эта пятерка – от меня.
Секретарь Цао с женой оторопело смотрели на него. Выражение их лиц, казалось, говорило: «Вот это да, парень! Как в таком возрасте тебе удается быть таким проницательным?»
Когда они опомнились, то стали наперебой пытаться сунуть ему в руку деньги. Но Шаопин так и не взял их. С шестьюдесятью юанями в кармане и с глубоким удовольствием в сердце, он немедленно отправился собирать укладку, как другие работники. Секретарь с женой последовали за ним в комнату и стали пытаться задержать его еще на пару дней. Шаопин прекрасно знал, что им больше не нужны помощники. Они хотели оставить его «подсобить» просто, чтобы дать ему больше денег. Но он не останется. Шаопин чувствовал, что сейчас лучше уйти как есть.
В тот же вечер Шаопин двинулся в город. С ветхой укладкой и желтой сумкой в руках он вышел из Голой Канавки и зашагал по улице. Заходящее солнце вновь пятнало алым Платановый и Башенный холмы. Несколько красных лучей прорéзались с дальнего края неба на западе, окаймленного золотистым светом.
Уже настала первая декада летней жары, в городе было душно. Под пышными платановыми деревьями по обе стороны улицы на табуретках сидели городские и неторопливо обмахивались веерами из листьев рогоза. Все были в майках. Большинство девушек нацепили пестрые юбки, и эти случайные сполохи цвета озаряли яркими пятнами мрачный город.
Шаопин шел, прорезая толпу. В этом красочном мире он больше не чувствовал себя так неловко, как в первый раз. Теперь Шаопин знал, что город – это смесь разномастных людей, где каждый живет в своей собственной вселенной. Здесь никто не знал никого и ни о ком не заботился. Пусть он был одет в обноски, но до тех пор, пока они не зияли дырами, он мог свободно гулять по этому миру, не рискуя даже нарваться на неуместную шутку.
Ноги сами привели его на старый мост через реку. Он прошел по мосту и влился в ряды отходников на Восточной заставе.