Стояло лето, и даже в сумерках большинство работников, ожидающих «вербовки», не начали еще расходиться. Все участки тротуара и рынка были заняты деревенскими со всех уголков обширного китайского севера. Кто-то, радостно скинув рубаху с темными пятнами пота, сидел, подставив голую спину ослепительно-белому свету уличного фонаря, и самозабвенно ловил вшей. Разносчики продавали чай и еду, чрезмерно высоким голосом зазывая случайных покупателей. Воздух был наполнен удушливым табачным дымом и желтой пылью. Стайки мух носились над мостовой.
Шаопин опять притулил свою укладку у кирпичной стены, скатал грубыми руками самокрутку и, опустившись на корточки, закурил. Теперь он казался ветераном, свободным от волнения и страха новичка. Особую уверенность придавали ему шестьдесят юаней, лежавшие в кармане, – теперь ему не нужно было беспокоиться о средствах к существованию дней десять. Кроме того, на улице стало тепло и можно было сильно не думать о поисках жилья. Лето было золотым временем для отходников.
Шаопин сидел, никуда не торопясь, пока весь город не засиял огнями. Тут он внезапно вспомнил своего друга Цзинь Бо. Ему захотелось увидеть его. Они, конечно, были больше не дети. Теперь каждый сам зарабатывал себе на жизнь, и, хотя их сердца горели прежней преданностью, они не тянулись друг к другу, как раньше. Шаопин знал, что Цзинь Бо учится водить машину и работает вместе с отцом. Цзюньхай перешел из транспортной компании в почтовое отделение. Когда Шаопин приехал в Желтореченск два месяца назад, он не хотел встречаться с Цзинь Бо, чтобы не смущать того своим жалким видом. Тогда он еще не избавился от тщеславия прежних лет. Но камень и сталь разодрали завесу его нерешительности.
Шаопин решил сперва привести себя в порядок и переодеться. Прихватив укладку, он зашагал от моста к залу ожидания автовокзала. Там он прошел в туалет, где натянул свой новенький комплект и сложил старую одежду в сумку. Он вышел из туалета и за два фэня сдал вещи в камеру хранения до восьми часов утра.
Теперь, став словно бы другим человеком, Шаопин бодро вынырнул из зала ожидания. Глядя в стеклянную витрину магазина, он всей пятерней торопливо расчесал под светом фонаря растрепанные волосы. Шаопин был доволен. Он улыбнулся расплывчатому отражению – как парень, который вполне неплохо устроился на просторах Желтореченска.
Сгорая от нетерпения, Шаопин печатал крепкими, длинными ногами шаг по вечерним улицам города. Он шел в почтовое отделение.
В начале осени новый дом Шаоаня был готов. На южной оконечности Двуречья появилось потрясающее место: большущее строение в три просторных комнаты, отделанное темно-синим кирпичом – даже на выступающем крае крыши.
Шаоань первым в деревне обложил свой дом в скале кирпичами. В деревнях кирпичи и черепица всегда были символом богатства. Раньше так украшали только храмы. Даже знаменитый отец покойного землевладельца Цзинь Гуанляна укреплял свой дом камнем, как все остальные. Он осмелился обложить кирпичом только арку во двор – это уже было нечто из ряда вон выходящее. Шаоань отделал высокопрочным кирпичом весь свой серый двор. Деревенские охали от зависти. Все знали, что совсем недавно семья Сунь была нищей – ни кола ни двора.
Новый добрый дом и пышущие дымом кирпичные печи оживили заброшенный южный край деревни. Это был знак, словно бы говоривший: спешите, пока все пришло в движение, давайте налаживать дело, и скоро, очень может быть, каждый сумеет построить себе такой же дом. Упорные и сильные деревенские мужики уже вознамерились использовать этот шанс, готовясь однажды сменить собственный двор на совершенно новый.
Спустя несколько дней после завершения строительства Сюлянь, лучась от счастья, уже сгорала от нетерпения, убеждая мужа переехать как можно скорее. Хотя денег на утварь особо не хватило, супругам казалось, что они перенеслись из ада в рай.
Шаоаню хотелось поскорее взяться за дело. После переезда он дождался, когда закончатся работы в поле, чтобы снова, не теряя ни дня, приняться за кирпичи. Он чувствовал такую уверенность, как никогда прежде. За что ни возьмись – все получится. Раньше, бывало, ему не удавалось сделать и того, на что были силы. Как говорится, кто три года процветал – бесу на бороду стал.
Страшно не хватало рабочих рук, и Шаоань вдруг вспомнил о сыне деревенского дурака Тяня. Когда установился новый порядок, тот остался совсем без присмотра. Старый Тянь умер. Его сын был крепкий малый, но совершенно бестолковый – даже еды не мог себе приготовить. Шаоань решил взять дурака Тяня на производство, кормить его за свой счет и доплачивать ему небольшие деньги. Так всем будет лучше. А поле он ему обработает, что уж.
Договариваться с ним не имело смысла. Шаоань просто привел его на производство, как бесхозную собачонку. Деревенские возражать не стали. Все решили, что это дело хорошее.