Наконец у Шаопина появилась идея: он решил поговорить с прорабом и убедить пустить ночевать в только что построенном здании. Дом был еще в работе, но первый этаж уже стоял на месте. Ни окна, ни двери пока не вставляли, протопить комнаты тоже не было никакой возможности, но сейчас, когда пошло на тепло, с этим можно было справиться. С книгой холод был не страшен.
Прораб оказался совсем не против. Если парень не боится холода и готов жить в чистом поле, – мое дело сторона.
Только переехав в недостроенный дом, Шаопин вспомнил, что ночью там не было света. Он купил себе свечей. Когда все было готово, он решил наведаться к Сяося и одолжить несколько книг.
В субботу вечером, после дня поминовения, Шаопин в виде исключения достал зубную щетку и мыло, вымылся тайком в реке, надел свой парадный костюм и, воодушевленный, побежал в партком.
Сяося была счастлива, но стала пенять ему, отчего он так долго не приходил. Шаопин путано и долго объяснял ей, в чем дело. Он с удивлением обнаружил, что за то время, пока они не виделись, она выросла еще сильнее, почти на голову. Шаопин не заметил, что Сяося теперь носила туфли на каблуке.
Они поужинали как обычно, тем, что Сяося принесла из столовой, и стали вдохновенно болтать обо всем на свете.
Перед уходом Сяося дала ему «Белый пароход» – сказала, что книга ей очень понравилась. Повесть Айтматова выпустили для внутрипартийного распространения несколько лет назад. Когда отец привез ее домой, Сяося тайком прочла книгу от корки до корки и стала считать своей.
Шаопин раскрыл самое начало и увидел критическое предисловие, написанное неким Жэнь Ду.
– Просто скотство какое-то, сплошная чепуха, не обращай внимания, – сказала Сяося.
Шаопин быстро попрощался. Ему не терпелось засесть за книгу, так высоко ценимую его «наставником».
Вернувшись в свой новый дом, Шаопин зажег свечу и ухнул в залатанную постель на куче пшеничной соломы в углу. Он сразу же начал читать. Вокруг стояла тишина, все спали мертвым сном. Прохладный вечерний ветер залетал в ничем не прикрытое окно, и пламя свечи, похожее на крохотную фасолину, дрожало от его касаний.
Шаопин был с самого начала захвачен и очарован книгой, каждым ее кусочком – трудным детством маленького мальчика, оставленного родителями, добрым, обреченным на страдания дедом Момуном, бесчеловечным, упрямым и недалеким Орозкулом, прекрасной матерью-оленихой и допотопной, словно из сказки явившейся жизнью киргизского народа… Все это заставляло кровь Шаопина течь быстрее. Когда кристально чистое сердце ребенка было попрано уродством реального мира, когда он навсегда исчез, как рыбка, в холодной воде, слезы затуманили глаза. Шаопин задушенным голосом забормотал под нос те пронизанные болью, трогательные слова, что сказал в конце повести Айтматов…
Небо начинало понемногу светлеть. Шаопин задул свечу и вышел из дома. Он стоял на груде стройматериалов во дворе, его опухшие глаза смотрели на спящий город. Неясные очертания домов были скрыты в безграничном безмолвии. Он внезапно почувствовал отчаяние и одиночество. Шаопин так желал, чтобы небо поскорее очистилось от тьмы, а солнце с девичьей нежностью улыбнулось ему из-за Башенного холма и на улицах вновь зашумела толпа… Ему захотелось немедленно броситься к Сяося и поговорить с ней. Сердце захватывали волны чувств, ему было трудно успокоить их…
Он собирался закончить чтение через неделю и совершенно не ожидал, что дочитает книгу за ночь. До субботы не было никаких шансов застать Сяося дома.
Наконец наступила долгожданная суббота. Шаопин еле дотерпел до конца рабочего дня, схватил «Белый пароход» и понесся в партком.
Увидев Сяося, он какое-то время не знал, что сказать. Хотел поговорить с ней о прочитанном, но почувствовал, что ему трудно объяснить многое словами. Книга тронула его, а человеку бывает сложно выразить такое. Он чувствовал что-то слишком большое, слишком сложное. Для этого не было готовых слов.
Сяося заметила, какое впечатление книга произвела на Шаопина. Она сама испытала ее влияние – Сяося была рада, что Шаопин понял и влюбился в нее так же, как она.
После еды Сяося неожиданно предложила им вместе подняться на Воробьиные горы. Это было именно то, чего хотелось бы сейчас Шаопину. Они вышли из ворот парткома и пошли в сторону гор.
Печатая шаг, Шаопин ощущал повисшую в воздухе натянутость. Болтать с Сяося у нее дома было вполне естественно, но отправиться с ней вдвоем на прогулку казалось чем-то чересчур интимным. Меж тем, ни один молодой человек не отказался бы от такого рода интимности.
Воробьиные горы начинались сразу за парткомом. Они медленно поднялись на холм по пологому склону. У самой вершины Сяося, как заправский озорник, свернула с тропинки и нырнула в кусты. Шаопин с радостью сдался под напором ее своенравия и захрустел за ней по бездорожью.