– Полковник Хаверстром уже объяснил ваши просьбы. – Он повернулся ко мне лицом. – Вы так скоро уезжаете? Вы же только приехали. Я думал, мы уже обсудили это. Кажется, вы дали мне слово остаться, а теперь передумали?
Я толкнул генерала в кресло, едва не опрокинув. Его дочь испуганно втянула воздух и отступила к стене.
– Я не просил вас отчитываться о том, что я сделал или не сделал, и это не просьбы, генерал Дрегер. Это приказы.
Он откинулся на спинку.
– Боюсь, выполнить их будет весьма нелегко. Наверное, вы помните, что именно по вашему настоянию войска из Фалворта были переведены на периферийные аванпосты. Здесь, в столице, наши ресурсы весьма ограничены. К тому же что может сделать всего сотня человек?
– Для моих целей это гораздо лучше, чем войско, которое заметят и остановят на границе.
– Значит, все это ради той «принцессы»?
Я сжал кулаки, поклявшись себе, что не стану ломать ему челюсть на глазах дочери.
– Нет, – твердо ответил я. – Это ради Дальбрека. То, что поможет Морригану, послужит нам десятикратно.
– Но мы не состоим с ними в союзе. Так что выглядит это как не более чем необдуманное безрассудство.
– Их правление под угрозой. А если они падут, падем и мы.
Он пожал плечами, демонстрируя свое сомнение.
– Это говорите вы, и я уважаю ваше положение короля. Тем не менее экипировать сотню людей по вашим запросам может занять некоторое время. И это потребует больших усилий с моей стороны.
– У вас есть время до завтрашнего утра.
– Полагаю, при
Он достал из мундира несколько бумаг и бросил их мне на стол.
Я взглянул на них лишь мельком и в недоумении уставился на него.
– За это я могу лишить тебя головы.
И это была не пустая угроза.
– Да, можете, – согласился Дрегер. – Но не станете. Потому что я единственный, кто может предоставить вам то, что вы хотите, и в те сроки, которые вы хотите. Обезглавьте меня, и вам придется обратиться к другим гарнизонам, расположенным гораздо дальше от нас. Подумайте об этом. При всей срочности, о которой вы заявляете, у вас действительно так много времени в запасе, ваше величество? К тому же вы все еще находитесь на очень шаткой почве. Стабильности вашему положению это не прибавит. Я думаю о благе нашего королевства.
– Черта с два. Ты просто амбициозный оппортунист, пытающийся тем или иным способом пробиться к власти. – Я бросил взгляд на девочку, чьи глаза расширились от ужаса. – Черт возьми, генерал! Она же еще совсем ребенок!
– Ей четырнадцать. Конечно, вы можете подождать, пока она не станет совершеннолетней. И вы должны признать, что она просто красавица.
Я снова посмотрел на девочку, жавшуюся к стене.
– И ты согласилась на это? – прорычал я.
Она кивнула.
Я отвернулся, качая головой.
– Это вымогательство.
– Это переговоры, ваше величество. Практика, старая, как наше королевство, и в которой отлично разбирался ваш отец. Чем быстрее вы подпишете документы, тем быстрее будет объявлено о помолвке, и я смогу заняться исполнением вашего приказа.
Я бросил на него взбешенный взгляд. «Заняться» было самым подходящим словом. Я развернулся и вышел прочь из кабинета. Потому что все, что я мог ощущать сейчас, – это его шею, стиснутую в моих руках. Никогда еще я не чувствовал, что так нуждаюсь в спасительном совете Свена, как сейчас.
Явозвращалась на постоялый двор, и надвигающаяся ночь застилала мой путь тьмой, ибо облегченная улыбка Микаэля по-прежнему не покидала меня. Его вопрос «Кто отец?» все так же звенел в моей голове, точно коровий колокольчик, не давая покоя мыслям.
И тут я что-то почувствовала. Присутствие, словно кто-то взял меня за руку, и подняла глаза. На балконе портика, выходящего на площадь, виднелась маленькая фигурка. Красная атласная отделка ее плаща ярко выделялась в угасающем свете.
Я остановилась, как и множество других, спешивших домой по своим делам, и поразилась ей, сидящей на самом краю. За пределами официальных церемоний я и не помнила, чтобы она когда-нибудь публично произносила поминовения, тем более так, сидя на балюстраде, однако голос ее в этот момент до жути громко разнесся над нашими головами, клубясь, словно сам воздух, и так же легко проникая внутрь нас.
Она быстро привлекла внимание еще большего количества зрителей, и на площади воцарилась мертвая тишина.
Временами казалось, что ее слова – это больше рыдания, нежели песня, больше чувства, чем просто предложения, и они беспорядочно неслись сквозь меня; одни фразы ускользали от моего понимания, но другие – повторялись раз за разом. Быть может, это торопливое страдание и было тем, что держало нас всех в тисках затаенного внимания. Ничто в ее речи не было заученным, была лишь ее потребность высказаться. Каждое слово было спонтанным и правдивым, и я словно узнавала их по-новому. Лицо ее было скрыто тенью капюшона, однако я видела, как она подняла руку, вытирая слезы, которые, я была уверена, текли сейчас по ее щекам. А потом она произнесла слова, которые прежде я никогда не слышала:
