Вот, показались плечи, и с последним стремительным толчком он полностью оказался в моих руках, мокрый и теплый. Его крошечное тельце выгнулось дугой, и маленькая ручка пронеслась мимо его лица. В моих ладонях лежал младенец – с маленькими глазками, которые уже смотрели на мир. Смотрели на меня. И взгляд их был таким глубоким, что прорезал дыру в моей груди.
– Как там? – слабо окликнула меня Паулина.
Словно отвечая на ее вопрос, ребенок заплакал.
– Он прекрасен, – сказал я. – У тебя замечательный сын, Паулина.
И я положил мальчика ей на руки.
Народу собралось столько, что мы вполне могли бы заполнить таверну.
Я попыталась представить себе, что все это происходит в Терравине.
Только здесь не было эля. Не было тушеного мяса, смеха. Но был ребенок.
Прекрасный безупречный младенец. Берди сидела на краю кровати и ворковала над ним, пока Паулина спала. Гвинет, Натия и я сидели за столом, а Каден свернулся в калачик перед камином. Он спал без рубашки, его плечо было перевязано свежими бинтами, а голова покоилась на сложенном одеяле, которое принесла с собой Натия.
Дождь лил не переставая. Нам повезло, что крыша вообще выдерживала. Под единственную течь в углу комнаты было подставлено ведро.
Когда я разыскала таверну, о которой сказала мне Паулина, то обнаружила, что она пуста и разгромлена, а ее окна распахнуты настежь, несмотря на ливень. Они ускользнули через окно, сразу догадалась я. Однако это все равно было скверно. Трактирщик утверждал, что ничего не видел и не знает, куда делись его постоялицы, но я слышала в его голосе ужас, а потом разглядела и страшное любопытство, когда он заглянул в тень моего капюшона. В спешке я позабыла надеть траурный платок.
Я поглубже надвинула капюшон на лицо и побежала к аббатству. Там я велела Натии отправиться к мельничному пруду с нашими лошадьми и всеми пожитками, а сама принялась разыскивать Берди и Гвинет по городу. Я прочесывала улицу за улицей, заглядывала в окна постоялых дворов, надеясь заметить их хоть мельком, но тут в моей памяти снова всплыл ужас трактирщика. Он боялся меня не меньше, чем тех, кто разгромил его лавку, и очень хотел, чтобы я ушла поскорее. Я бросилась обратно. Берди и Гвинет ни за что бы не ушли без Паулины. И я нашла их – прячущимися на кухне.
Потом последовало слезливое, но спешное воссоединение. Гвинет рассказала, что видела канцлера и солдат за окном, слышала их резкие требования к трактирщику, чтобы он проводил их в комнату Паулины. Как канцлер узнал о ней, они терялись в догадках. Однако уверили меня, что трактирщик был надежным человеком и что он тянул время до последнего, давая ей и Берди возможность сбежать. А когда я сообщила им о состоянии Паулины, то добрый корчмарь снабдил нас и едой с припасами в путь. Мы погрузили их на Нове и Дьечи.
Натии удалось разыскать домик самой, однако к тому времени, как она добралась, Каден уже успешно принял роды и завернул младенца в свою рубашку. Она перевязала порез на его плече, который оставила ему Паулина, а также обработала рану на затылке. Эта, как он объяснил, была от железного котелка. Я поинтересовалась вслух, от кого. Он не пришел на место нашей встречи именно из-за нее, и, скорее всего, ею же и объяснялся его тяжелый сон сейчас. Он даже не шелохнулся, когда мы вошли.
Я проследила за его ровным дыханием. Странно, но, кажется, до этого я еще ни разу не видела его спящим. Когда бы я ни просыпалась, он всегда бодрствовал. Даже в ту дождливую ночь несколько месяцев назад, когда мы ночевали в развалинах, а его глаза были закрыты, я знала, что какая-то часть его все еще наблюдает за мной. Но не сегодня. Сегодня Каден спал крепким и глубоким сном, который заставлял меня тревожиться. Он выглядел более уязвимым, чем прежде. А я даже не успела выразить облегчение от его возвращения. И теперь я смотрела на него, и во мне бурлили эмоции. Я поцеловала два пальца и вознесла их к богам. Спасибо. Да, он был ранен, но хотя бы жив.
– Кажется, у меня в сумке еще осталось несколько листьев танниса, Натия. Заваришь их и сделаешь припарку для его головы?
– Танниса? – сразу заинтересовалась Берди.
– Это такая трава, которую можно использовать не только для чая. Она растет исключительно в Венде. Полезна для сердца, души и желудка, когда не хватает еды, – за исключением тех случаев, когда она вырастает и из пурпурной становится золотой. Тогда она обращается в яд. Это единственное, чего в Венде в изобилии.
Одно упоминание о таннисе подняло во мне неожиданную тоску. Чувства, которые, я думала, что уже похоронила, стремительно вырвались на свободу. Я припомнила все предложенные мне чашки танниса – скромные дары от скромного народа.
Гвинет покосилась на спящего у очага Кадена и нахмурилась.
– Так как же произошло, – она покрутила рукой в воздухе, – это? Как из Убийцы он превратился в твоего сообщника?
– Я не уверена, что слово «сообщник» – правильное в данной ситуации, – ответила я, луща бобы и бросая их в чайник. – Это долгая история. Расскажу, как мы поедим.
Я оглянулась через плечо на Берди.
