– Ну, увидимся на собрании, – промолвил он наконец. – То, с чем она столкнется там сегодня, окажется намного тяжелее, чем предатели, которых она изобличила вчера. Лия предстанет уже не перед теми, кого потом бросит в тюрьму, а теми, с кем ей предстоит объединиться. Мы понадобимся ей там оба.
Рейф начал было отворачиваться, чтобы уйти, но затем бросил взгляд в темноту лестничного пролета.
– Не делай этого, – посоветовал он, встретившись с моим взглядом. – Момент для этого настанет, но позже. Не сейчас. Ты ведь лучше него.
А потом он ушел.
Прежде чем войти в камеру, я оставил все оружие у охранника. Глаза отца встретились с моими, и сразу же я увидел в них лишь расчет. Он никогда не перестанет искать свою выгоду.
– Сын, – произнес он.
Я улыбнулся.
– Ты правда думал, что это сработает?
– Я совершил ужасную ошибку. Но люди меняются. Из всех моих сыновей я больше всего любил тебя, потому что любил твою мать. Катарин…
– Перестань! – воскликнул я. – Людей, которых любишь, не выбрасывают, словно мусор. Их не хоронят в безымянных могилах! И я не хочу слышать ее имя от тебя. Ты никогда и ничего в своей жизни не любил.
– А что любишь ты, Каден? Лию? Как далеко тебя это заведет?
– Ты ничего не знаешь.
– Я знаю, что кровь гуще и долговечнее, чем мимолетная интрижка…
– Это и есть то, что было у тебя с моей матерью? С той, которую ты, по твоим же словам, так сильно любил? Мимолетная интрижка?
Его брови насупились – жалостливые, сочувствующие.
– Каден, ты мой сын. Вместе мы можем…
– Я хочу сделать тебе предложение,
Его глаза заинтересованно блеснули.
– Ты продал мою жизнь за один медяк. И я позволяю тебе выкупить свою прямо сейчас за то же самое. Дай мне медяк. Это совсем немного.
Он посмотрел на меня с недоумением.
– Дать тебе медяк? Сейчас?
Я протянул ладонь вперед.
– Но у меня нет медяка.
Я убрал руку и пожал плечами.
– Тогда ты потеряешь свою жизнь, как я потерял свою.
И я повернулся, чтобы уйти, однако задержался в дверях, чтобы сказать ему еще одну, самую последнюю вещь.
– Раз уж ты сговорился с Комизаром, то и умрешь по его справедливости. Он любит, когда те, кого казнят, страдают. Так и случится.
Я переступил порог, слыша, как он окликает меня, свободно прибегая к факту, что я его сын, и тогда я понял, что если бы я не оставил свои ножи, то он бы уже давно был мертв. И это стало бы для него слишком легкой смертью.
– Садись, – приказала я.
– На что?
– На пол. И ни единого движения. Сначала я хочу поговорить с ней наедине. – Я взглянула на солдат, сопровождающих меня. – Если он хоть пальцем шевельнет, отрубить их.
Стражники улыбнулись и кивнули.
Я миновала покои родителей и распахнула двери их спальни.
Мать распростерлась в изножье кровати, похожая на тряпичную куклу, из которой вытряхнули всю набивку. Отец же лежал в ее центре, бледный и неподвижный, и ее рука покоилась на окутывающем его покрывале так, словно только она и удерживала его на этой бренной земле. И никто – даже смерть – был не в силах прошмыгнуть мимо нее. Она уже потеряла своего старшего сына, остальные ее сыновья пропали без вести и находились в смертельной опасности, муж был отравлен. Как ей хватило сил пережить вчерашний вечер, я даже не представляла. Она будто черпала их из колодца, который давно опустел. «Видимо, не всегда есть что отнимать», – вдруг подумалось мне. Порой у нас отбирают так много, что то, с чем мы остаемся, перестает иметь всякое значение.
Услышав мои шаги, она выпрямилась, и ее длинные черные волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Лицо ее осунулось, глаза потускнели от слез и усталости.
– Последнюю страницу из Песни Венды вырвала ты, – промолвила я. – Я всегда думала, что это был кто-то, кто испытывал ко мне огромную ненависть, но потом вдруг поняла, что все наоборот. Это был тот, кто искренне меня любил.
– Я не желала для тебя этой судьбы, – ответила она. – И сделала все, что могла, чтобы предотвратить ее.
Я пересекла спальню, и, когда присела рядом с матерью, она заключила меня в свои объятия. Крепко обняла и тихо всхлипнула. У меня уже не осталось слез, но я тоже обхватила ее руками, крепко прижимая к себе, ведь это было так необходимо мне в последние месяцы. Она повторяла мое имя снова и снова: «
Наконец я отстранилась.
– Ты пыталась утаить от меня дар, – укорила я, все еще испытывая боль предательства. – Сделала все возможное, чтобы отдалить меня от него.
Она кивнула.
– Мне нужно понять, – прошептала я. – Расскажи мне.
И тогда она рассказала.
Она была слаба. Сломлена. Однако по мере того как она говорила, ее голос становился все сильнее и тверже, словно она рассказывала эту историю в своем воображении уже сотни раз. Быть может, так и было на самом деле. Она поведала мне о молодой матери и ее ребенке – истину, которую прежде я знала только со своей позиции.
