Натия, которая еще сама была ребенком, говорила с детьми на знакомом им языке, и порой мне казалось, что только это и успокаивало их и помогло нам пережить ту ночь. На следующий день бедняжки все еще дрожали от страха, вырывались из наших рук, отшатывались от наших прикосновений. Завоевать их доверие было непросто. А кому, как не мне, было знать, что в одночасье его не заслужить. Однако еще я также знала, что оно приходит с терпением, постепенно, день за днем, и я была готова дать им это время, сколько бы ни потребовалось.
Когда я спустилась в долину и увидела погибших, а после помогала выхаживать сотни раненых солдат, я задумалась о разорении, которое описывалось в Священном Писании, и о той горстке избранных Выживших, что уцелели после него. Мы пережили практически то же самое. И потому я поцеловала два пальца – один за погибших, а второй за грядущих – и помолилась, чтобы наше прошлое наконец оставило нас.
Мы больше не могли посвящать наши жизни богам.
– Здесь я закончила, – сказала мне врачевательница.
Она вытерла кровь с рук, и я прошла за солдатами, которые перенесли Кадена в дальний конец палатки.
Япотянулся вниз, ощупывая свою ногу.
– Не тревожься. Она по-прежнему при тебе.
Паулина вытерла мне лоб влажной тряпкой.
В голове все еще плыло от эликсира, который дал мне хирург. Палатка была полна раненых. А таких в нашем лагере было не меньше десятка. Мне пришлось ждать с деревяшкой в ноге целых три дня. Раненых было слишком много, чтобы те несколько лекарей, которые у нас были, смогли позаботиться обо всех сразу. Я даже чуть было не согласился на предложение Оррина вырезать ее из меня самостоятельно. Тавиш покоился на лежанке как раз напротив; его рука и шея были плотно замотаны бинтами, а половина длинных черных волос исчезла. Он поднял руку в знак приветствия, но даже это небольшое усилие заставило его скривиться от боли.
Рейф сидел на ящике в противоположном углу, в то время как Берди наносила ему на руки заживляющий бальзам, а кто-то еще перевязывал рану на его плече. Сквозь стены палатки было отчетливо слышно, как Гвинет отдает распоряжения Гризу принести еще воды в ведрах, а Оррин кромсает ткань на бинты. Последствия сражения были такими же шумными, как и оно само, однако то был другой род шума.
– Что стало с капитаном королевской стражи? – спросил я.
Паулина покачала головой.
– Все еще никаких признаков, – ответила она.
Трус слинял, и теперь он и полдюжины бывших членов Совета числились пропавшими без вести. Не исключено, что они уже находились среди массы трупов – не всех из них можно было опознать.
– Если они и живы, то заползли в самые глубокие и темные норы, – продолжила Паулина. – Больше мы никогда их не увидим.
И я, надеясь, что она права, кивнул.
– Как твои руки?
– Берди только что сменила повязку, – ответил я. – Через несколько дней уже смогу ездить верхом.
– Это хорошо.
– А как твое плечо? – поинтересовался я.
– Болит, но это того стоило. Теперь я могу вынимать его из сустава, когда захочу.
Я едва успел добежать до Лии, когда она вместе с Комизаром и Калантой сорвалась с обрыва. Мои руки все еще были влажными от сорванной кожи и обожженной плоти, однако я сумел поймать ее за запястье и подтянуть к себе. Даже с учетом наших ран мы с ней оказались в числе счастливчиков. Я рассказал Кадену об Андресе, хоть его тело потом так и не нашли; быть может, его втоптали в землю брезалоты.
Потери Дальбрека тоже оказались велики. По подсчетам генерала Дрегера, мы лишились четырех тысяч солдат. Если бы не мольба Лии и ее обещание венданцам, их было бы намного больше. И теперь Дрегер совсем не сомневался в том, что Комизар легко стер бы Морриган, а затем и нас с лица земли.
Во время устранения последствий сражения народ Дальбрека, Венды и Морригана работали сообща, бок о бок. Лия ежедневно общалась с венданцами, помогая им собраться в дорогу домой.
– Нам тоже нужно подготовиться к отъезду через несколько дней, – произнесла она. – Последние погребальные костры уже догорели. Тел было слишком много, чтобы похоронить всех как подобает.
– И Джеба тоже?
Она молча кивнула и вышла прочь.
Прошло почти две недели. Мы похоронили и сожгли последних мертвецов – в том числе и Комизара. Странно было смотреть на его безжизненное тело – на пальцы, сжимавшие мое горло, на губы, за которыми неизменно таилась угроза. Когда-то он был человеком, взиравшим на свою великую армию и представлявшим, как он свергает богов, а теперь все в нем казалось таким заурядным.
– Может, бросить его тело на съедение животным? – предложил мне часовой.
Скорее всего, на такую мысль его навело выражение моего лица. Я перевела взгляд на Каланту, покоящуюся рядом с ним.
– Нет, – ответила я. – Комизара больше нет. Теперь он лишь мальчик по имени Реджинос. Сожгите его тело вместе с ней.
Джебу приготовили его собственный погребальный костер. Я обнаружила его еще дышащим на следующее утро после битвы, когда мы искали выживших среди груды тел. Я притянула его голову к себе на колени, и его глаза открылись.
