Я зарылась пальцами в соболиный мех одеяла у себя под боком, комкая его в кулаке. Нужно было еще как-то утихомирить его гнев. Я припомнила слова Вальтера: «Прошел уже почти месяц, а он по-прежнему бушует». Даже обожаемому принцу Вальтеру пришлось таиться за спиной нашего отца, чтобы помочь мне, оставляя ложный след для королевских следопытов. Нет, прошедшие несколько месяцев вряд ли смягчили его злость. Я подорвала его авторитет и унизила его. Так стал бы он прислушиваться к моим словам, не подкрепленным ни единым доказательством? Меня заклеймили врагом Морригана, как и его собственного племянника, которого он, к слову, повесил. И если против слова канцлера, который долгие годы неустанно трудился на его благо, будет только мое, то с чего бы отцу вообще верить мне? Нет, без должных доказательств канцлер и Королевский книжник переврут мои обвинения, выставив меня последней трусихой, пытающейся выкрутиться из петли. А в последний раз, когда я допустила лишь легкий выпад в адрес канцлера, отец пришел в такую в ярость, что даже приказал мне удалиться в свои покои. Станут ли они теперь использовать другие, более действенные способы заставить меня замолчать? В моей груди все сжалось от возможных вариантов. Я никак не могла распутать этот узел. Могла ли я ошибаться во всем? Рейф, похоже, так и думал.
Единственная надежда была только на моих братьев, но они, как и я, были еще совсем молоды – всего девятнадцать и двадцать один год – и занимали очень незначительные посты при дворе. Впрочем, если бы они оба надавили на отца, то, быть может, смогли бы убедить его выслушать меня. А если он не захочет слушать, то, пожалуй, братья смогут помочь мне изменить его решение и другими, более решительными способами. Сейчас, когда на карту было поставлено настолько много, ничто не будет считаться чрезмерным.
С нижнего уровня заставы послышалась новая музыка – праздник был в самом разгаре, – и о, эта мелодия была невероятно прекрасна: она звала звонким перебором тысячи струн, хором ответных реплик, атласным касанием, снова и снова извлекавшим ноты. Звучание ее напоминало наши мандолины, однако было куда более глубоким, более громким. Фараш – так назвал ее Джеб, когда зашел за мной, – боевой танец. Я отправила Джеба вперед, сказав, что еще не до конца собралась, а когда он ушел, то сообщила своим стражникам, что сегодня больше никуда не собираюсь выходить из шатра, и предложила им пойти и повеселиться, торжественно дав слово, что не сбегу. Я поцеловала два пальца и вознесла их к небесам в знак искреннего обещания, а затем молча попросила богов простить мне мою маленькую ложь. Увы, эти безбожники не сдвинулись с места, даже когда я отметила, как вкусно пахнет жареное мясо, а в их собственных глазах заплясали образы молочных поросят.
Я грызла раздобытые днем на кухне кедровые орешки, когда услышала грохот алебард возле моей палатки, а потом полог откинулся, и я увидела Рейфа, одетого в полное королевское облачение и при регалиях. Его черный камзол был сплошь задрапирован золотыми шнурами, волосы зачесаны назад, а скулы горели от целого дня, проведенного на солнце. Кобальтовые глаза Рейфа ярко сверкали под темными бровями; от него исходили волны гнева. Он воззрился на меня так, словно у меня было две головы.
– Что, по-твоему, ты сейчас делаешь? – процедил он сквозь стиснутые зубы.
Тепло, которое было всколыхнулось у меня под грудью, когда он только вошел, мгновенно превратилось в холодный камень в моем животе. Я посмотрела на миску рядом с собой и пожала плечами.
– Ем орехи. Разве это противоречит установленным правилам для заключенных?
Рейф окинул взглядом мое нехитрое облачение, и челюсть его напряглась. Он резко развернулся, обшаривая глазами шатер до тех пор, пока его взгляд не наткнулся на полуночно-синее платье, которое Вила повесила на гардеробную ширму. В три шага Рейф пересек палатку, сгреб его в охапку и швырнул в меня. Платье кучкой опало на мои колени.
Его палец вытянулся в сторону полога.
– Там четыреста солдат, и все они ждут встречи с тобой! Ты – почетная гостья. И если не хочешь, чтобы их мнение о тебе совпало с мнением капитана Хейга, советую одеться и сделать над собой хоть небольшое усилие! – Рейф громко протопал к выходу, а затем повернулся и отчеканил свой последний приказ: – И больше не произноси слово «заключенная», если все же решишь присоединиться к нам!
И он ушел.
А я осталась сидеть ошеломленная. Когда он появился, моей первой мыслью было, что Рейф похож на бога. Но больше я так не думала.
«Если решишь», значит?
Я судорожно схватила кинжал и взмолилась, чтобы Аделина простила меня, переделывая платье, которое она так великодушно одолжила, и чтобы Вила тоже простила меня, отрывая длинный кусок цепочки из ее пояса. Я присоединюсь к празднику, как он и попросил, но приду в качестве той, кем я являюсь, а не той, кем он хотел меня видеть.
Там, где не доставал свет факелов с праздника, я облокотился на перила и уставился в землю.
