— Кто? Кто? Неправда!.. Значит, меня предают? Значит, нельзя иметь друга — он выдаст! Никого, ни одного человека, которому можно было бы довериться!..
— Есть, дружок. У тебя под рукой.
— Кто же это?
— Я.
Марк сделал гневное движение, как бы отталкивая кого-то.
— Маловато?.. Понимаю, маленький паша́!.. Что ж делать! Надо попоститься… Видишь ли, я не отнимаю у тебя права любить и быть любимым. Это хлеб насущный для всякой живой души. Но этот хлеб надо ещё заработать. Трудись! Будь человеком!.. Не хочешь же ты быть из трёх Ривьеров единственным никчёмным созданием, паразитом? Видишь мои пальцы? Они исколоты иглой. Как я ни люблю свои руки, как я ни люблю, чтобы их любили, но я не пожалела их. Я не святоша. Жизнью я пользовалась, но никто не давал мне её даром. Я покупала её день за днём. Я здорово поработала. Поработай и ты!.. Не надо мне этих надутых физиономий! Своей головомойкой я делаю тебе честь! Я обращаюсь с тобой, как с равным! Поблагодари!.. И будет! Шалопай!..
Марк весь кипел от такого развязного обращения. Он с удовольствием укусил бы руку, которая так бесцеремонно натягивала вожжи, напоминая ему, что он в долгу у этих двух женщин, ест их хлеб и не имеет никакого права сбросить с себя унизительное ярмо, пока не сквитается с ними. Но больше всего Марка бесило то, что и в нём было развито чувство справедливости — это нелепое чувство, крепко сидевшее в Ривьерах: он считал, что Сильвия права. Что сказать в ответ на её дерзости? Надо спасать свою мужскую честь…
Была и другая причина, которую он сознавал не так отчётливо: в этой руке, которую ему хотелось укусить, была своя прелесть. Сильвия раздражала его и в то же время очаровывала.
Она это знала. Это был один из видов её оружия. И она им не брезгала.
У парижанок бывают две или три молодости. И было бы ещё больше, если б эти истые француженки не умели себя ограничивать. Сильвия переживала вторую молодость. Она была не менее привлекательна, чем первая. Сильвия вскружила бы голову кому угодно. Марка ей было угодно пленить ровно настолько, насколько это было необходимо, чтобы утвердить свою власть над ним. Мера была честная. Ещё капля — и она уже не была бы честной. Надо было быть Сильвией, чтобы удержаться на этой грани.
Она знала, как алчет душа подростка, накалённая вожделениями, гордостью и всем тем умственным хламом, которым её набивают в школе; как она жаждет ласки, тени, родника, который раздражает и утишает; как хочется подростку хотя бы в мечтах приникнуть пылающим лбом к сладостной округлой груди, от которой веет и теплом, и прохладой, и ароматами вешнего сада, ароматом царицы цветов — прекрасного женского тела! Ей было известно, какое ненасытное любопытство к жизни томит этих волчат. Наслаждаться — для них на три четверти значит познавать. И часто знание заменяет им наслаждение. Знать!.. Охотиться!.. И дичь — это жизнь…
«Так и быть, побегай, дружок! Я тебя погоняю. Носись, пока не позабудешь о дичи…»
Они сидят в комнате Сильвии, за столом. Вечер. Уроки уже сделаны. Спать ещё не хочется. Сильвия своими неутомимыми пальцами формует круглую поверхность воинственной и кокетливой каски. Она не смотрит на Марка, но знает, что он на неё смотрит…
«Ну и гляди на здоровье! На меня поглядеть приятно… А ещё лучше послушать меня…»
