— Ты живёшь, мой друг. Бесись! Но шагай прямо! Я здесь, чтобы за тобой последить.
И, подводя черту, она отрезала:
— Довольно об этом! Точка…
И начала деловито обсуждать в присутствии юноши, содрогавшегося от бессильной злобы, что́ с ним делать.
— Лучше всего, конечно, было бы поехать к матери.
Марк крикнул:
— Нет! Ни за что! Я её ненавижу!
Сильвия с любопытством взглянула на него, пожала плечами и даже не ответила. Она думала:
«Сумасшедший!.. Все они сумасшедшие!.. Что она ему сделала, что он так любит её?»
Она холодно сказала:
— Значит, остаётся одно: будешь жить у меня. Поступишь в другой лицей, но приходящим… А насчёт прошлого — ты, я думаю, не жаждешь, чтобы я обо всём написала твоей матери? Хорошо, я что-нибудь придумаю… На будущее же время запомни, что теперь правительство — это я! Я знаю наперечёт все твои уловки. Не пытайся провести меня! У тебя будут свободные часы, то есть те, которые я сочту возможным предоставить тебе. Я не собираюсь тебя угнетать. Я знаю твои нужды, твои права. Больше того, что ты можешь дать, с тебя и не спросится. Но то, что ты можешь — всё, что ты можешь, ты мне дашь, мой друг: за это я ручаюсь! Я — твой кредитор.
Аннете она написала, что лицеистов распустили из-за эпидемии и она взяла племянника к себе. То, что Марк находится под кровом тётки, лишь наполовину успокоило Аннету, и она вырвалась из своего захолустья на воскресный день, чтобы посмотреть своими глазами на их житьё-бытьё. Сильвия хорошо понимала причину её приезда. Она вполне допускала, что Аннета может сомневаться в её педагогических талантах, в её умении руководить подростком. Но она так искренне покаялась в своих ошибках, выказала такое жгучее чувство ответственности, что Аннета успокоилась. Они долго говорили о Леопольде; и, перебирая грустные воспоминания, сёстры почувствовали, что они ближе друг другу, чем когда-либо за многие годы.
В сыне Аннета не обнаружила таких же причин для успокоения. Его болезненный вид ужаснул её. Но Сильвия взялась поправить его здоровье в каких-нибудь три месяца. Добиться от мальчика хотя бы проблеска нежности нечего было и думать. В его тоне слышался всё тот же холодный отпор. Сильвия потихоньку посоветовала Аннете ничего не добиваться от него. Ей стоило немалого труда уговорить Марка остаться дома в воскресенье — он хотел уйти, чтобы ему не пришлось разговаривать с матерью; она чуть не силком заставила его дать слово, что по крайней мере внешние приличия будут соблюдены. А остальное… Там видно будет! Инстинкт подсказывал ей, что к некоторым проявлениям детского упорства нужен осторожный подход. Ведь у Марка это была своего рода болезнь. Сильвия рассчитывала побороть её, но в таких случаях первое условие успеха — не проявлять к ней ни малейшего интереса. Аннета, слишком горячая, не могла понять благоразумную политику сестры. Сильвия и не делилась с ней своими выводами; она считала её тоже раненой и не менее Марка нуждающейся в уходе, но лечить её она не могла. Аннета должна была сама исцелить себя. Всё, что могла сделать Сильвия в ту минуту, это добиться, чтобы неприязнь между сыном и матерью не разгорелась ещё сильнее.
Аннета покорилась необходимости — она решила не выведывать у сына тайну его враждебности. В воскресенье вечером она уехала из Парижа. Как ей ни было горько, она всё же успокоилась, увидев, что мальчик, за которого она так боялась, находится в надёжных руках.
Сильвии пришлось вооружиться всем своим опытом, чутьём, коварной дипломатией, цепкой хваткой энергичной и видавшей виды парижанки, чтобы в последующие три месяца удержать на привязи тигрёнка, которого она поклялась выдрессировать.
Она выбрала ему комнату по соседству со своей, в глубине квартиры. Одна из дверей этой комнаты вела в переднюю, к выходу, но ключ был у Сильвии, отпиравшей эту дверь только в те дни и часы, когда племяннику разрешалось принимать у себя своих товарищей. И тогда Марк мог быть уверен, что ничей нескромный глаз не будет подглядывать за его гостями: это был «мир божий»[92], или, быть может, мир сатаны, — Сильвия никогда не нарушала его. И точно так же она никогда не допытывалась, что он делает, читает, пишет в своей комнате: здесь он был на своей территории, и она уважала её неприкосновенность. Но, за исключением часов «мира», он мог выходить из своей комнаты лишь через спальню Сильвии. Все прочие выходы были заперты… Правда, раз вырвавшись, он мог бы и не вернуться. Он даже как-то пригрозил этим своему церберу полушутя, полусерьёзно, чтобы позондировать почву. Она ответила ему таким же насмешливым тоном, вздёрнув верхнюю губку:
— Милый мой друг, тебе бы за это попало.
— Э! Что бы ты сделала?
— Дала бы о тебе объявление, вроде тех, что печатают о пропавших собаках. И можешь быть спокоен: где бы ты ни был, у меня везде свои люди, я тебя сыщу и велю задержать.
— У тебя, значит, есть связи с полицией?
— Если бы понадобилось, обратилась бы и в полицию. Не погнушалась бы ничем… Но она мне не нужна. У меня есть собственная полиция. Твои подруги, милый мой, ни в чём мне не откажут.
Марк, негодуя, вскочил:
