— Я выбилась на дорогу без посторонней помощи. У тебя тоже есть клюв и когти, и ты не глупее меня. Ты за себя постоишь. У тебя есть глаза, чтобы видеть, а в своём зверинце ты созерцаешь только обезьян, которые сидят на кафедрах, уставившись в чёрную доску. У тебя есть ноги, чтобы бегать, но шесть дней из семи они привязаны к скамье: сиди и глотай свою порцию греческого и латыни. Ну, так хоть на седьмой-то день дай волю своим глазам, своим ногам! Побегай, мой друг, и гляди на всё, что тебе нравится! Познакомься с жизнью! А если получишь лёгкий ожог, подуй на пальцы — и всё. По крайней мере узнаешь, что такое огонь. И застрахуешься от пожара.
Сильвия упускала из виду, что страховать своё имущество, когда дом уже горит, — способ довольно странный. Она повторяла то, что говорили вокруг неё в народе: «Не спорь с природой».
И она не без удовольствия сбросила с себя заботы о племяннике, чтобы отдаться собственным делам. А в делах у неё недостатка не было, и Марк знал, какого они свойства. Она ничего о них не говорила, но и не скрывала их нисколько. Случалось, что Марк, явившись к тётке в воскресенье утром, не заставал её, — она не ночевала дома. Если они не видались, Сильвия оставляла ему письмо и считала, что этого достаточно. Она снабжала его деньгами: пусть развлекается. Бывало, они не встречались по три недели.
Сильвия никогда не корчила из себя святую, она вообще не отличалась лицемерием — в этом её меньше всего можно было упрекнуть. Сегодня, думая о том, как она выполняла наказ сестры, она не тешила себя теми доводами, которые прежде преподносила племяннику, вроде только что упомянутых: она говорила себе, что за последние полгода попросту потеряла голову, что она была занята только собой и в водовороте развлечений забыла о том, кто был ей доверен.
Увидев Марка, его мертвенно-бледное лицо, его нервные движения, услышав наигранный смех, с каким он поведал ей, чем кончились его похождения, она сказала себе: «Mea culpa»[91]. Марк ждал выговора, насмешек, того и другого одновременно. Её молчание удивило его:
— Что же ты на это скажешь?
Она ответила:
— Сейчас я ничего не могу тебе сказать. Слишком много надо сказать самой себе.
Марк не привык, чтобы Сильвия тратила время на раздумье.
— Что это с тобой?
— Со мной то, что я исковеркала свою жизнь. Исковеркала жизнь своего мужа. И, боюсь, испорчу твою.
— Но при чём тут ты? Моя жизнь принадлежит мне. Что хочу, то и сделаю из неё… И потом, знаешь, не многого она стоит!
— Твоя жизнь стоит того, чего стоишь ты сам… Ах, не то я говорю!.. Даже для самого нестоящего это громадная ценность.
— А ты посмотри, что делают с жизнью на фронте! Побывала бы ты в окопах! Недорого она там стоит.
— Знаю. Ничего не стоит! Вот они и взяли у меня жизнь Леопольда.
— Леопольда!..
Марк ещё ничего не знал. Это известие ошеломило его. Так вот почему Сильвия так серьёзна! Но ему казалось, что умерший никогда не занимал в её сердце много места. Его удивили слова Сильвии:
— Потому я и говорю, что знаю теперь цену этой жизни, знаю, что они совершили убийство, — и я тоже.
— Ты?
— Да. Что я сделала из неё — из этой жизни, из этой привязанности?.. Какой позор!.. Ну, будет! Теперь уж не стоит говорить о том, чего не изменишь. Но что можно исправить, надо исправить. Ты ещё здесь. И мой долг — искупить свою вину.
— Какую?
— Зло, которое я сделала тебе — которое ты сделал себе с моего позволения (это одно и то же; не перебивай меня!). И потом знаешь, мальчик, будет тебе ломаться передо мной! Я ведь не Аннета. Все эти дурачества, которыми ты так щеголяешь, — я им цену знаю. Хвастать нечем.
— И краснеть не от чего.
— Может быть. Я не хочу тебя обижать. Да и права не имею. Ведь я поступила хуже тебя. Я знаю, что не всегда можно устоять перед соблазном: на то мы и люди. Но я не закрываю глаза на опасности и всегда умела вовремя остановиться. А ты вот не сумеешь; ты — другого чекана, точь-в-точь как твоя мать, у тебя всё всерьёз.
— Я? Я ни во что не верю, — сказал Марк, выпятив грудь.
— Это и есть серьёзное отношение к жизни, донельзя серьёзное! Я, например, решительно ни над чем не задумываюсь; я вся в настоящем, мне его вполне достаточно, и поэтому я всегда смотрю себе под ноги. И если, случается, падаю, то не с большой высоты. А ты нет: ты ничего не делаешь наполовину; и если уж губишь себя, то загубишь вконец.
— Если я таков, то не могу этому помешать. И мне, знаешь, всё равно!
— Но мне-то не всё равно! И я этому помешаю.
— По какому праву?
— А по такому, что ты мой. Да, мой! Твоей матери и мой. Она тебе не скажет этого, она, которая жертвует собой для тебя, а я скажу: не для того мы тебя пестовали, не для того работали на тебя шестнадцать лет, чтобы ты, как глупец, разрушил в один день сотворённое нами. Когда будешь мужчиной, когда уплатишь сполна свой долг, вот тогда ты волен делать с собой всё что угодно. А до тех пор, мой друг, помни, что ты в долгу. Знаешь, как свистит перепел? «Плати долги!»
Марк вышел из себя; он кричал, что не просил давать ему в долг, не просил давать ему жизнь…
