Мальчик пожирал её взглядом от кончика туфель до кончика уха (оно было у неё чуть-чуть удлинённое и заострённое, как у козочки). Но Сильвия не давала его мыслям времени вынашивать в тишине запретные плоды. Язык её не умолкал; она держала и вела Марка на золотой цепочке. Она решила не допрашивать юношу, не выпытывать его секретов: не приставать с расспросами было лучшим средством добиться от него откровенности. Сильвия сама принималась перебирать свои прошлые увлечения, рассказывала ему в юмористическом тоне о какой-нибудь из своих безрассудных и вместе с тем осторожных шалостей, в которых она иногда теряла свою добродетель, но никогда не теряла компаса. Смачивая нитку своим коварным язычком и перекусывая её зубами, она схватывала на лету силуэты людей, их жесты, их смешные чёрточки, не щадя и себя. Сильвия делала вид, что посвящает Марка в свои тайны. Она рисовала перед ним довольно рискованные картины. Но всё спасали её жизнерадостность и её весёлый ум, знавший цену этим дурачествам, этому смятению чувств. Тон у неё был неповторимо естественный, и слушатель забывал прилагать к её рассказам мерку нравственности; перед ним развёртывалось увлекательное зрелище: ум оказывался сильнее, чем сердце и чувства. Марк, захваченный её рассказом, негодуя, смеясь, смущаясь, поддаваясь, обольщаясь, следил за комическим романом жизни, набросанным этой неподражаемой наблюдательницей. Казалось, она была одинаково равнодушна и к своим приключениям и к злоключениям — всё было для неё предметом для повествования… До чего же славный у него появился товарищ!.. В такие вечера ему иногда отчаянно хотелось расцеловать Сильвию! Но эта фантазия исчезала прежде, чем он успевал осознать её. Порыв остывал от быстрого и иронического взгляда, которым она просверливала его, убивая в нём всякую иллюзию. Его бесило, что под этим взглядом он не мог серьёзно относиться к самому себе. И, бесясь, он смеялся. Смеяться вместе и понимать друг друга — какое это наслаждение!.. Смех — средство от болезненной гордости, от болезненной подавленности подростков, которые то наделяют своё «я» всеми правами, то отрицают самое его существование… Преувеличенные страсти Марка, слишком рано созревшие вместе с его телом, в котором ребёнок и мужчина, нарушая должные пропорции, вытесняли друг друга; трагическая складка, прочерченная на его лице природой и ещё развитая упражнениями перед зеркалом, — всё сглаживалось, как изгиб бархатной шляпы под пальцами умелой модельщицы, по собственному опыту знавшей, как освежает умный смех… Рекомендовать её метод другим мы не решаемся! Всякий метод хорош или плох, смотря по тому, кто применяет его. А подражать приёмам Сильвии, не обладая её сноровкой, — как бы не уколоться! Это парижский товар… «Без ручательства».
И тётка и племянник были парижане. Они хорошо спелись друг с другом. Спокойная непринуждённость и здоровая ирония, составлявшие основу её откровенности, откровенности, ничем не омрачаемой, — а ведь свет всегда здоровее мрака, — мало-помалу вызвали на откровенность и юношу. У него развязался язык, и он стал рассказывать о своих собственных похождениях и даже изображать их в не особенно выгодном для себя свете. И щепетильный юноша не обижался, когда Сильвия смеялась над ним. Вскоре он стал поверять ей не только прошлое, но и настоящее, он спрашивал совета, когда собирался сделать глупость. Это не значило, что он удерживался от неё, но по крайней мере он уже не сомневался, что поступает глупо. Видя, что Марка не отговоришь, Сильвия напутствовала его:
— Что ж, пусть будет так! Но смотри в оба, дуралей!
И после, когда всё уже было позади, спрашивала:
— Ну что, видел дурака?
Он отвечал:
— Видел — это я. Ты была права.
Они много гуляли вдвоём по Парижу. Сильвия здесь всё знала и ничего не скрывала от Марка.
Она не знала ложной стыдливости. Её смелый язык, упорный труд и безусловная честность создавали равновесие между порядком и свободой, и оно действовало оздоровляюще на беспорядочный ум мальчика, помогало ему укрепить свою власть над самим собой. Так из этой постоянной близости, в которой боязливый взгляд мог бы усмотреть опасность, выросла искренняя дружба, свободная от всякой двусмысленности, дружба между старшей и младшим, новичком.
Надо сказать, что эта привязанность не наполняла жизни мальчика. Но она отвлекала его от других мыслей.
Сильвия не говорила с Марком об Аннете. Сёстры переписывались. Подозрительному Марку мерещилось, что Сильвия еженедельно посылает Аннете подробные донесения о нём. Но лукавая Сильвия, зная, как любопытен Марк, сыграла с ним шутку: она нарочно оставила на столе незапечатанное письмо к Аннете, нисколько не сомневаясь, что оно будет прочтено. И Марк убедился, что в письме не было ни слова о нём. Ему следовало бы порадоваться, а он огорчился. Совсем не идти в счёт — это было больше, чем он требовал. Он с досадой спросил у Сильвии:
— Да о чём же вы вечно пишете друг другу?
— Мы любим друг друга, — ответила Сильвия.
— Ну и вкус!
Сильвия расхохоталась.
— У кого?
— У обеих.
