Сильвия дёрнула его за ухо:
— Ты ревнуешь?
Он бурно запротестовал.
— Нет? Вот и отлично. А то ведь твоему горю и пособить было бы трудно.
Марк пожал плечами. Он лишь наполовину поверил словам Сильвии, но они возбудили его любопытство. Как это две такие разные женщины могут быть сёстрами и любить друг друга?.. Да, мать была для него загадкой, и эта загадка снова стала занимать его.
Аннета смиренно решила не донимать Марка своей беспокойной любовью. По совету Сильвии она всецело доверила мальчика ей. А когда мать перестала «приставать» к Марку, он смутно почувствовал, что этих приставаний ему не хватает. Благосклонно уступив настояниям Сильвии, он поехал к Аннете на летние каникулы.
Но это испытание оказалось преждевременным для обоих. Аннета ещё могла обуздывать свою любовь издали. Но не умела сдерживать себя, когда Марк был возле неё. Слишком безрадостную жизнь она вела. Целые месяцы умирала от жажды. Душа её тянулась к единой капле — нет! — к целому потоку любви. Напрасно она вспоминала мудрые назидания Сильвии:
«Если хочешь, чтобы тебя любили, не слишком показывай свою любовь!»
Скрывать любовь! Ведь это значит — любить наполовину! Нет, только не наполовину! Обоим, и матери и сыну, нужно было всё или ничего.
А так как Аннета отдавала всё, то Марк не давал ничего.
Как бы то ни было, он приехал, полный противоречивых чувств, отталкивания и притяжения, одинаково жгучих и ждавших разряда, будто насыщенная электричеством туча. Но едва он встретился с этой женщиной, почувствовал её душу, беспокойную, как мощное дыхание бури, — пламя снова ушло в тучу, небо очистилось. Стоило им соприкоснуться руками, словами, взглядами — и эта требовательная любовь, это стремление взять его в плен заставили его отшатнуться… Нет, нет!.. Казалось, ещё раз прозвучали слова из Евангелия: «Не прикасайся ко мне!»
— Как! И ты говоришь это даже тем, кто любит тебя?
— Им особенно!..
Он не сумел бы этого объяснить. Но за него действовала природа. Ему ещё рано сдаваться. Ещё не время.
Аннета пила жадно…
«Ищи! Вода ушла. Твои пальцы, твои уста роют только песок…»
Она слишком внимательно приглядывалась к сыну; он чувствовал на себе этот беспокойный взгляд, изучавший каждую чёрточку его лица; как все матери, она прежде всего боялась за его здоровье. Бесконечные вопросы выводили Марка из терпения. Он отмалчивался, презрительно улыбаясь, — и в самом деле, при всей внешней хрупкости Марка его здоровье устояло. Он вытянулся, похудел, у него было бледное, голодное, измученное лицо; над верхней, беспокойно двигавшейся губой уже начинали проступать усики, напоминавшие травинки лишая. Его болезненный вид объяснялся смятенным состоянием духа. Мать разучилась читать в его душе: связь между ними порвалась. Она видела на этих губах, на этом лице подростка следы ранней изношенности, ранней усталости, следы чёрствости, иронии; сердце её сжималось, и она спрашивала себя:
«Что он делал? Что видел?»
Аннету бросало в дрожь при одной мысли о том, что это священное для неё юное тело осквернено. Она чувствовала себя виноватой. Как она могла расстаться с сыном? Но он не хотел жить с ней. Можно ли оберегать того, у кого душа на запоре? Ворваться насильно? Она уже ломилась, но потерпела неудачу. Замок выдержал! Твёрдый металл, тот самый, из которого сделана она сама… А войди она — какое зрелище представилось бы ей? Она боялась об этом и думать.
Марк же, чувствуя, что за ним наблюдают, снова отгородился от неё. Да, то, что подметили глаза матери, было правдой. Пятна грязи. Тень на девственно-чистой коже — от древа познания. Да, он слишком рано увидел, изведал… Но она не знала, как сопротивлялась душа её сына упавшим в неё семенам, не замечала здоровой брезгливости, честной скорби, — бунта, слитого с порывом страсти, который прячется в стыдливом сердце, мужественного инстинкта, повелевающего, чтобы детёныш человека сражался сам, без посторонней помощи.
Итак, раз он отказывался впустить её в свою жизнь, приходилось подчиняться необходимости и жить рядом, дверь в дверь, не домогаясь близости. И это было невесело. Аннета уже не замечала, какую суровую жизнь она ведёт, но у Марка от этой жизни натирало кожу, как от шершавого белья. Её трагическая серьёзность, которой сама Аннета не чувствовала, раздражала Марка. Он не сознавал, что отнимает у Аннеты единственный луч, который мог бы озарить эту жизнь, что он заморозил распускающийся цветок материнской любви. Отброшенная назад, к той внутренней драме, от которой она пыталась уйти, Аннета помимо своей воли выдала всколыхнувшее её смятение мысли, и Марк, почуяв в нём, быть может, слишком много общего с собственным настроением, бежал от него.
