Какую картину она застала в собственной квартире!.. На время своего отъезда она отдала её двум беженцам, Алексису и Аполлине, оставив за собой только спальню и комнату сына. Но жильцы захватили всё. Владельцами квартиры они считали теперь себя. Аннета показалась им самозванкой. Они как будто оказывали ей милость, разрешая поселиться под их кровом… Впрочем, слово «милость» никак не вязалось с угрюмым лицом Аполлины, прояснившимся лишь тогда, когда она узнала, что Аннета пробудет здесь недели три, не больше. И всё же она имела дерзость заявить, что может уступить хозяйке квартиры только одну комнату. Она находила, что на три недели сын и мать могут отлично устроиться вместе. Возмущённый Марк отстоял свои права manu militari[94], вышвырнув из своей комнаты тряпьё Алексиса. Но больше всего Аннета была огорчена тем, что застала квартиру в ужасном состоянии. Беспорядок, грязь, разворованная посуда, полусгоревшая, закопчённая кухонная утварь, стены в пятнах и разводах от воды, кое-где натекавшей лужами, так что прогнил паркет, замызганные, порванные занавеси, испорченная обивка мебели… Жильцы не пощадили ничего. Лучшие одеяла, постельное бельё были без всякого стеснения взяты из комнаты Аннеты и использованы захватчиками. Портреты, гравюры, которые сделались для Аннеты как бы горизонтом её домашнего мира, были сняты со стен, заменены другими; одни составлены на пол, лицом к стене, другие свалены как попало в чулане. Аполлина повесила на их месте семейные фотографии каких-то невероятных уродов и изображения святых. Даже книги и бумаги, кроме спрятанных в немногие запертые ящики, жильцы перерыли не столько из любопытства (Аполлина не умела читать), сколько от нечего делать, от того, что руки чесались. Следы мокрых пальцев оставались на листках писем, на загнутых страницах книг. Всюду чувствовался запах звериной норы. Марк, задыхаясь от негодования и отвращения, говорил, что надо выставить этих разбойников за дверь. Аннета старалась его успокоить. Она сердито выговаривала Аполлине, но её замечания плохо принимались, да и сама она с первых же слов запнулась, удручённая мыслью, что свалилась на своих жильцов как раз в ту минуту, когда они переживали особенно сильное душевное смятение, трагический кризис.
Брат и сестра избегали друг друга. Между ними, казалось, выросла стена вражды, отвращения, гнева, страха. После неожиданного приезда Аннеты им снова пришлось поселиться в одной комнате. По ночам они грубо ссорились, приглушая голоса; слышалось однообразное, но запальчивое бормотание — и вдруг раздавался крик Аполлины, ясно доносилось её прерывистое дыхание. Затем — тяжёлая тишина. Так прошла неделя… Однажды ночью Аполлина с воплем выбежала из комнаты. Аннета встала, чтобы унять жильцов. В коридоре она застала Аполлину, почти голую; та раздирала себе кожу ногтями и стонала, как помешанная. Аннета позвала её к себе и попыталась успокоить. Потом снова улеглась. Обезумевшая Аполлина, стоя у её постели, разразилась потоком дикой брани. Аннета зажала ей рот рукой, чтобы не проснулся Марк, спавший в соседней комнате (он давно уже прислушивался!..), и из этих бессвязных речей оледеневшая Аннета узнала правду…
Ночь проходила. Аполлина, присев на ковре у изголовья постели, выкрикивала проклятья, умолкала, с какой-то яростью молилась. Наконец, она уснула, открыв рот и всхрапывая. Аннета так и не сомкнула глаз. Когда забрезжил свет, она свесилась с кровати и стала рассматривать Аполлину, которая спала, приткнувшись тут же, — её запрокинутую голову, её испуганную морду травимого зверя. Античная маска с крупными чертами, страшными и комическими, безглазая маска Горгоны, со ртом, как бы застывшим в немом крике. Под взглядом Аннеты Горгона проснулась. Увидев глаза, смотревшие на неё сверху и изучавшие её, она угрюмо поднялась и хотела уйти. Аннета удержала её за руку. Аполлина пробормотала:
— Что вам от меня надо?.. Пустите!.. Вы вырвали у меня изо рта мой вонючий хлеб, моё бесчестье, моё добро… Что вам ещё нужно? Вы меня ненавидите, презираете. А я — вас. Я — негодяйка. Но я всё же лучше вас!
— Ненависть, презрение — у меня их нет… — сказала Аннета. — Мне жаль вас.
— Плюньте на меня!
— Судить вас — не моё дело. Это дело вашего бога. Вы сошли с ума, и мне вас жаль. Безумие теперь носится в воздухе. Может быть, завтра оно поразит и меня… Но вы не можете больше оставаться в этом доме.
— Вы гоните меня?
— Мой долг — охранять сына.
— Куда же мне податься?
— Работайте! Подыщите себе место! Как вы можете сидеть сложа руки, без дела, когда страна в беде?
— А наша беда разве мала? Пусть платят и другие!
— Кто вам поможет, если вы сами себе не поможете? Ваше несчастье, опухоль, которая вас подтачивает, — всё это от безделья. Только труд может вас спасти.
— Я не могу работать.
— Как, вы, здоровая, приученная к тяжёлой деревенской работе, вы, которой некуда девать свою силу, вы упрятываете её, как волка в клетку, и томитесь от безделья?.. И за прутьями этой клетки воете на бога!.. Бог — это труд.
